Охрана, воспроизведение и охота на птиц и животных нашей природы




Охрана, воспроизведение и охота на птиц и животных нашей природы

Рассказ "Бобровый дом"

Рассказ Моя хижина в бобровом заповеднике — не просто охотничий домик. Правда, первоначально она была задумана именно так, но потом подверглась причудливым изменениям благодаря предприимчивости и ловкости бобров.

Одна половина бобрового домика находится внутри моей хижины, другая — снаружи. Обе половины представляют прекрасное сооружение, перегороженное посередине стеной моей хижины. Наружная часть постройки сооружена на самом берегу озера — на площадке, которую я предполагал использовать для себя как пристань. Однако на этом участке, захваченном с веселой непринужденностью, вы найдете сооружение из сучков, палок и земли, здесь бобры работают по ночам с непревзойденным трудолюбием и усердием. К бобровому дому, вытянувшемуся на тридцать, а то и больше футов, прикреплен плот из толстых бревен и веток - это бобры запаслись кормом на зиму.

А внутри земляной крепости раздается по ночам тихое бормотание, очень похожее на лепет детских голосов, слышны также голоса взрослых обитателей - это бобры-строители совещаются о новых усовершенствованиях. И выполняют свои мудрые планы.

Мои лыжи, подвешенные на крюке, скучают в бездействии. Моя винтовка, дробовик и револьвер, смазанные маслом и очень чистые, висят на самом почетном месте на стене, как это принято в каждом охотничьем домике. Я прибегаю к их помощи, чтобы отпугивать медведей. Мой старый растянутый длинный ремень аккуратно свернут на деревянном гвозде. Ножом, предназначенным для скобления шкур, теперь я разрезаю хлеб и копченую грудинку; инструменты и приспособления для окраски шкур лежат забытые, без дела, на полочке и в ящике скромно замаскированные — это лишь реликвии прошлого, оставленные на память. Мои старые, выцветшие костюмы из оленьей шкуры, сильно потрепанные от многолетних странствований, печально поникли, повешенные друг за дружкой, их некогда задорная бахрома выглядит уныло и вяло — все ждут не дождутся дня, который больше никогда не придет — ни для них, ни для меня. Ведь они отслужили свое время — все, за исключением длинного ремня, который найдет себе еще тысячу применений. И лишь начнешь говорить о них, как будешь рассказывать об охоте и исследованиях, о далеких, неизвестных местах, куда они путешествовали со мной, когда мы работали все вместе; всегда в поисках того, что лежит за дальним холмом, всегда очарованные недоступным — из всего этого получилась бы повесть, которую стоило бы рассказать.

И когда я сижу за столом и не знаю, что писать дальше, когда память отказывается мне служить, я грызу свой карандаш и гляжу на них. И кажется, что эти старые безмолвные товарищи моих скитаний смотрят на меня с упреком, не понимая, как я мог забыть то славное прошлое, которое мы прожили вместе и где каждый из них так много вложил своего.

И вот чудится, что они нарушают молчание и говорят: это происходило здесь или там; мы отправились туда или же это произошло таким образом; и неужели же я не помню, как мы поймали черную ласку на реке Испанской; разве можно забыть то место, где индейцы рассказали нам историю о Волшебном лесе, как мы там расположились лагерем на берегу безымянного озера, где никто еще не бывал, и как мы голодали много дней.

Среди этих дорогих моему сердцу вещей есть длинный нож с узким лезвием, он воткнут острием вниз в потрепанные кожаные ножны, не для него предназначенные. Кажется, что он никогда не говорит, не то что другие вещи. Этот нож я нашел на обмелевшем берегу вблизи моей хижины вместе со старым ужасно длинным ружьем, которое заряжалось с дула. Металлические части ружья были покрыты ржавчиной, а от ножа осталась лишь половина; я смастерил кожаную рукоятку для этого уникального оружия и с тех пор всегда ношу его за поясом, в старых ножнах, ему не принадлежащих; я отдаю должное ножнам как полезной вещи, но в то же время я считаю их своего рода талисманом и в душе надеюсь, что мудрость старого владельца, быть может, передастся мне.

И пока заржавевшее ружье, древний безмолвный нож и суровые вековечные сосны, охраняющие хижину, не заговорят, останется еще один рассказ, который никому не удастся написать.

Маленькие странники

Шесть лет назад канадское правительство взяло на свое попечение моих бобров, и мы все были зачислены в штат Национальных парков Канады. Так кончилась тревога за жизнь и благополучие маленьких четвероногих спутников моих скитаний. Нас должны были переправить в один из огромных Национальных заповедников Запада. Проехав длинный путь в тысячу миль в товарном вагоне — бобры в специально сконструированном для них жестяном ящике с вентиляцией hosting php mysql, а я рядом с ними, — мы прибыли на место своего назначения к подножию горы Всадник почти через неделю. Это было тяжелое испытание, и мы очень все устали, но настроение у нас было хорошее.

Очутившись на новом месте, бобры не делали попыток отправиться на поиски воды, хотя в первую ночь они казались взбудораженными и сотни раз то выбегали, то вбегали в хижину, словно для того, чтобы убедиться, что я все еще там, на месте. Первое, за что они принялись, устраиваясь на новом месте, — это расчищать себе тропинку для выхода на берег озера; потом облюбовали себе площадку на том берегу и за месяц выстроили себе огромный дом; правда, они продолжали работать над ним все лето, пока он не достиг восьмифутовой высоты; поперечное сечение его было шестнадцать футов Здесь у Джелли появилась ее первая маленькая семья. Приручать бобрят было нелегко — они были недосягаемы для меня, пока были маленькими, а когда уже немного подросли, стали дикими, как ястребята.

Каждую ночь — с наступлением сумерок и до зари — я сидел неподвижно на каком-то застрявшем на мели плоту, на заболоченной части озера. Меня изводили москиты, целыми тучами нападавшие на меня, но я не мог защищаться, боясь испугать разведчика, который мог появиться из бобровой хатки. Здесь я просиживал часами, целыми ночами, пока наконец не приближался кто-нибудь из бобрят.

Время от времени они проплывали мимо, иногда смотрели, словно узнавали меня, иногда же совсем не удостаивали взглядом. В конце концов, они настолько привыкли к моему присутствию на плоту, что стали издавать какой-то слабый звук приветствия, когда проплывали мимо. Постепенно, видно заинтригованные появлением такого странного существа, неподвижно застывшего на одном и том же месте, бобрята начали подплывать к плоту и, забравшись туда, смотрели на меня внимательно, — должно быть, целую минуту, — а потом скользили вниз, чтобы разобраться в своих впечатлениях. Они были абсолютно вне моего контроля, и ничто не заставляло их приближаться ко мне. Через некоторое время я обнаружил, что, соблюдая большую осторожность, можно дотронуться до зверьков; но стоило сделать какое-нибудь неловкое движение, они исчезали и не появлялись всю ночь.

Как бы там ни было, но время от времени ко мне на помощь приходила Джелли Ролль. Она подплывала к плоту со всей четверкой и играла с ними около меня: кувыркалась в воде, крепко прижав к груди детеныша; кружилась с бобрятами, резким движением тела разбрасывая их в разные стороны; потом начиналась веселая борьба с двумя или тре-мя бобрятами сразу, причем Джелли всегда уступала малышам роль победителей; это были забавные сценки, и я с удовольствием за ними наблюдал, хотя в результате этой веселой игры становился мокрым с головы до ног. Я всячески старался использовать выгодное положение и, бывало, просовывал руки в эту спотыкающуюся кучку борцов, а они, разыгравшись и несомненно подражая бобрихе, хватались за мои пальцы; скоро бобрята привыкли к незнакомому запаху человека и играли и возились со мной, как с матерью.

Дальше все пошло легко. К концу месяца они стали ручными, следовали за мной, отвечали на мой зов и иногда с моей помощью залезали в каноэ. Как-то раз, когда после больших усилий мне удалось, наконец, заманить всех четырех в каноэ, примчалась Джелли, залезла в лодку и вытащила всех до одного оттуда. Родительский инстинкт, охраняющий детенышей, был тогда очень ярко выражен у Раухайда — отца бобрят. Бывало, когда, прибегая ко всем хитростям и уловкам, на какие я только был способен, мне удавалось собрать около себя малышей, он врывался, разбрасывал бобрят в разные стороны, а потом прогонял их по одному, после чего возвращался ко мне и устраивался рядом. Я не пытался ломать эту привычку, так как понимал, что таков его собственный способ защиты и воспитания бобрят.

Кинофильмы в несколько тысяч футов были засняты здесь, и Раухайд был главным героем, в более скромных ролях выступала Джелли Ролль, хотя, надо сказать, что за последнее время у нее появился темперамент, который может соперничать с темпераментом других кинозвезд.

Скоро я понял, что природные условия в этом заповеднике малоподходящи для моей работы с бобрами. Озабоченный этим, я полетел ненадолго в Соскачеван и, познакомившись с местным Национальным парком, решил обосноваться с бобрами там.

Необходимо было создать искусственные условия для зимовки бобров на новом месте, так как наш переезд мог состояться не раньше, чем поздней осенью, и бобрам тогда уже не успеть самим подготовиться к зиме. Очень важно было, чтобы эти искусственные сооружения и устройства как можно больше были похожи на бобровые постройки.

Итак, я спроектировал избушку на самом берегу озера, с нырялкой, устроенной в полу, — наподобие бобровой, с подводным туннелем, проведенным под одной из стен домика и выходящим прямо в глубокие воды озера. Таким образом, бобры будут устроены на зиму в моем жилище, пока не придет весна, а с ней и оттепель, тогда они займутся своим собственным строительством. В своем стремлении получше устроить жизнь бобров я не забыл и о том, что для них нужно построить временную плотину на ручье. Интересно, что следующим летом бобры выстроили свою плотину, которая имела несколько большую высоту, чем наша, и расположена была несколько ниже по реке и в более удобном месте, в результате чего плотину, сделанную руками человека, затопило. Заинтересовавшись этим делом, мы обнаружили, что бобровая плотина была выстроена точно на том месте, где сохранились следы старой плотины, построенной лет пятьдесят назад, здесь же нашли и очень старую бобровую хатку, покрытую толстым слоем земли, на которой росли три довольно больших дерева. Для того чтобы разобраться в преимуществах именно этого места и так точно рассчитать возможности для распределения давления — условия, которые нигде по соседству нельзя было найти, — нужно, мне кажется, иметь что-то большее, чем высоко специализированный инстинкт.

Когда я получил извещение о том, что хижина и все необходимые приспособления для бобров готовы, я телеграфировал жене, которая гостила у родственников в Онтарио, и просил ее приехать — ведь сейчас на моих руках было шесть бобров и ее помощь была необходима мне. Анахарео, не теряя времени, выехала к нам. Ей очень понравились бобрята — ведь она впервые их увидела, — и они проделали вместе очень приятное путешествие.

Потребовалась целая флотилия моторных лодок с газолиновыми двигателями, чтобы перевезти нашу коммуну со всем имуществом до первого волока. Так мы преодолели тридцать километров водного пути. Оттуда до озера Ажауан, на берегах которого мы должны были поселиться, мы-перета-щили все, включая и бобров, волоком, длина которого была полкилометра. Последнюю часть пути мы проплыли на каноэ.

Половину избушки, ее заднюю часть, мы отгородили для бобров, оставив только отверстие для выхода зверьков. В этой части нашего жилища не было пола, и отсюда начинался туннель, который тянулся на расстоянии семи футов под водой. Все это было устроено по моему плану. Тем не менее пришлось внести некоторые изменения: нужно было закрыть отверстие в перегородке, которое служило для бобров выходом, до того времени, когда начнутся морозы и замерзнет вода, - бобры, переселенные из владений, где все сооружения уже были готовы, как правило, сейчас же отправляются на поиски своего старого жилища; в нашем случае это стремление было особенно ярко выражено, так как они успели сделать запасы корма на зиму. В поисках своего старого дома бобер поплывет далеко — то вверх, то вниз по ручью — и будет бегать кругом в растерянности, словно сам не свой. Я знал, что мои ручные бобры не покинут меня, в чем я уже не раз убеждался, — я боялся другого: приближались морозы, и зверьки в своих далеких странствованиях могли замерзнуть где-нибудь далеко от дому, или же стать добычей волка, или же погибнуть в какой-нибудь другой печальной авантюре. Мы испытывали Джелли Ролль, обладавшую наиболее положительным характером из всей семьи, но даже она заблудилась в зарослях кустарника и отсутствовала три часа: она вернулась сухопутным путем, едва не отморозила себе хвост, и состояние ее было близко к отчаянию.

Бобры хорошо понимали, что они находятся вблизи нырялки, и часы своего бодрствования проводили в неустанной попытке достичь ее. Они долбили пол в нескольких местах и пробовали прогрызть перегородку, нам приходилось за гораживать ее бревнами и чурбанами. Но бобры перегрызали бревна и оттаскивали их, так что нам приходилось быть все время настороже и быстро восстанавливать заграждения. Однажды во время такой суеты нам посчастливилось наблюдать очень трогательную сценку.

Раухайд, самый необузданный из всей семьи, был особенно настойчив в своих стремлениях про-браться к выходу — к нырялке. Как-то раз я оттащил его довольно грубо за хвост, чтобы проучить как следует. Мгновенно один из бобрят, маленький самец, любимец Раухайда, бросился к нему, жалобно хныкая, вцепился в него и прижался нос к носу; он разыграл такую нежную сценку, что мне стало немного стыдно за свою несдержанность и я готов был принять справедливые упреки. Это была прекрасная иллюстрация нежной привязанности, существующей между бобрами. Правда, с наступлением зрелости это чувство ослабевает и даже угасает благодаря непреодолимому стремлению странствовать, что наблюдается не только у бобров, но и у существ, стоящих на более высокой ступени развития.

Мы устроили в хижине для удобства бобров водоемы довольно больших размеров, и там они проводили много времени. В естественных условиях бобры очень тщательно сушатся и причесываются после купания, но в хижине они вели себя неряшливо и на полу была всегда вода. Правда, когда топилась печка, пол частично высыхал, но пар собирался под потолком, и все стены были в потеках сырости; все стало влажным, и часть продуктов испортилась. Спать ночью было невозможно — мы засыпали утром, когда засыпали бобры. Их непрестанные жалобные крики, настойчивые просьбы пустить на койку, в конце концов, покорили нас — ведь они были обездолены в неестественных условиях, и мы должны были возместить эти неудобства; мы брали их на кровать совсем мокрых и разрешали оставаться там сколько им хотелось. Это успокаивало бобров, и давало нам возможность хоть изредка постряпать и поесть.

Джелли Ролль уже была умудрена опытом: два года назад ей пришлось провести зиму со мной в хижине, и она теперь вела себя с чувством собственного достоинства, и, казалось, ничто не могло нарушить ее спокойствия — недаром мы назвали ее Королевой.

Но нам, людям, было не по себе: эти вопли и крики, желание все перегрызть — мы даже опасались, устоит ли хижина на месте, — непрерывное плескание и барахтанье в воде, постоянные попытки соорудить подмостки, чтобы перелезть через перегородку, — все это, вместе взятое, было тяжелым испытанием для наших нервов.

Но было и много веселых минут в нашей жизни. Наблюдать бобрят, то, как они пробовали приспособиться к непривычным условиям, было уморительно смешно. Один из них все время ходил на задних лапах, пошатываясь, как дряхлый старик. Случалось, что его братья и сестры, следовавшие по пятам за своими родителями, которые совершали непрерывный обход хижины, вдруг натыкались на него и валили с ног. Бобренок поднимался, присоединялся к шумной процессии, потом снова отделялся от нее и продолжал смешное шествие на задних лапах. Он бродил, пошатываясь, кругами и все поглядывал своими маленькими черными, словно пуговки от ботинок, глазами, как будто потерял что-то и не может найти.

Джелли Ролль своим спокойным жизнеутверждающим поведением подчинила себе бобрят, и они Всецело полагались на нее. Куда бы она ни пошла, они следовали за ней. Если я ходил по комнате, она всегда следовала за мной, а за ней тянулся хвост ее свиты — цепочка неуклюжих гномиков, переваливавшихся и припрыгивавших на своих коротких ножках и все время что-то лепетавших.

Бывало, что, утомившись, один из бобрят залезал на хвост матери, который скользил позади нее, как салазки, и был очень удобным для катания. И вот, выпрямившись, стоя на задних лапках, бобренок цеплялся передними за шерсть бобрихи, а она с нескрываемым удовольствием катала его, а менее предприимчивые малыши плелись позади или толкались сбоку. В конце концов, они все поняли удобства этого вида «транспорта» и иногда залезали на удивительную тележку-волокушу по два, по три сразу. Если не хватало места для всех больших перепончатых ног сразу, то пассажиры стояли на одной ноге, а другой отбивали такт на полу по пути своего следования.

А Джелли Ролль спокойно, не торопясь продвигалась вперед, как будто эта ноша была ей совсем не в тягость. Мне кажется, что всем нам пошло бы на пользу, если бы мы смогли перенять у бобрихи то самообладание, чувство собственного достоинства, которые помогали ей сохранять душевное равновесие; мы же все, включая и бобров, совершенно истрепали себе нервы, живя в таких противоестественных условиях.

Однажды ночью, на наше счастье, пришел мороз и все сковал льдом. Мы открыли отверстие в перегородке, ранее забаррикадированное жестяными ящиками и другими металлическими вещами. Бобры дружно бросились к отверстию, проскользнули в него и всей семьей пошли знакомиться с новым помещением. К нырялке сначала они отнеслись с некоторым опасением, но постепенно стали привыкать и входить в воду. Они не сразу принесли корм, который я приготовил для них на плоту вблизи жилища, но очень тщательно и аккуратно собрали сначала все ветки тополя, которые лежали под койкой (бобры сами складывали их туда), и отнесли в пещерку, выкопанную мною для них. И до тех пор, пока все тополевые ветки не были обглоданы и объедки вынесены, они не пользовались кормом с плота.

Они теперь были вполне счастливы и довольны; перестали хныкать и жаловаться —боролись, играли, ссорились и ели так, как это раньше бывало; несколько дней бобрята совсем не интересовались, что делалось на нашей половине.

Однако этого нельзя было сказать про Джелли Ролль. Обуреваемая неутолимой энергией, эта заботливая мать семейства решила, что пришло время привести в порядок дверь хижины, из-под которой очень сильно дуло. И вот она стала появляться время от времени из нырялки с большим комом глины, который прижимала к груди, и так шествовала вразвалку до нашей половины хижины, бросала эту липкую илистую массу на чисто вымытый пол, а потом начинала подталкивать ее к двери, оставляя после себя след по крайней мере в фут шириной. Щель под дверью была ловко, хотя и не очень опрятно, замазана, но окончательная отделка продолжалась далеко за полночь — раз восемь за час то появлялась, то уходила бобриха. Утром мне пришлось взяться за лопату, чтобы открыть дверь. И вот, разбуженная этим шумом, пришла Джелли посмотреть, что происходит. Когда она увидела, что ее сооружение разрушено, она стала визжать и; должно быть, браниться; вся трясясь от волнения, она отправилась к нырялке и скоро вынырнула, нагруженная глиной. К вечеру она восстановила заграждение. Бобриха с удовольствием посмотрела на свою работу — все было плотно и хорошо утрамбовано — на радостях встала на задние лапы и вертела головой и верхней частью корпуса, словно исполняла какой-то вульгарный танец — так Джелли выразила свое большое удовольствие от выполненной ею работы.

Для нас же этот военный танец был полон мрачных предзнаменований. Мы знали, что теперь бесполезно протестовать — ничто, кроме внезапной смерти, не в силах остановить Джелли Ролль в исполнении замысла, который — она в этом убедилась — может быть успешно осуществлен. Бобры настолько своенравны, что если, предположим, вы захотели, чтобы они вошли в лазейку, то единственный способ заставить их это сделать таков: привести к лазейке и тут же оттащить от нее.

Всякое сопротивление их воле только подстегивает желание добиваться своего, и привычки, укоренившиеся на протяжении жизни, проведенной в преодолении всевозможных трудностей, дают иногда удивительные результаты. В нашем случае разрушение земляной насыпи оказалось бесполезным занятием, так как Джелли, работая с лихорадочной поспешностью, очень быстро восстанавливала ее, и, в конце концов, мы должны были сдаться. Борьба продолжалась на протяжении нескольких ночей, пока наконец мы не придумали выход из создавшегося положения. Мы перепилили дверь поперек и, таким образом, получили возможность выходить из хижины переступая через насыпь и нижнюю часть двери. Но прошло некоторое время, и Джелли перестала интересоваться ремонтом — вместе с Раухайдом она начала усердно таскать из-подо льда строительный материал для какого-то сооружения около самой нырялки. Сначала мы думали, что они просто забавляются, но, по мере того как строительство продвигалось вперед, мы шутя высказали предположение, что они воздвигают дом: настроение у них было приподнятое, видно было, что они очень довольны своей работой. И что же? Натаскав из-подо льда с берега озера глины, мха и палок, они выстроили над самой нырялкой своеобразную постройку, которая не только служила спальней для всего семейства, но тут же была устроена и сушилка. Они оставили отверстие сбоку этого сооружения, через которое могли проникнуть в нашу комнату, — теперь они снова часто появлялись у нас. Это отверстие бобры залепливали глиной, когда ложились спать, и снова открывали, когда наступали их часы бодрствования и работы.

С помощью ручного электрического фонарика нам удалось разглядеть внутреннее устройство бобрового жилища: все было очень опрятно и чисто; постели были устроены из мелких стружек и разорванных на клочки журналов, которые они стащили у нас; в сушилке у самой воды лежала подстилка из травы.

Запасы корма, которые мне удалось заготовить на плоту, оказались недостаточными для всей зимы, а бобры, из-за того что мы приехали сюда поздней осенью, не успели сами сделать запасов — вот и пришлось мне искать выход из создавшегося положения. Я решил пробить отверстие во льду на озере и старался проталкивать туда верхушки тополей, молодые побеги ольхи и ивы. Раухайд сразу угадал мои намерения и принялся разламывать ветки и запихивать их под лед. Деревца и ветки, которые были потолще и с трудом разламывались, я предварительно рубил на части, а потом складывал около проруби. Раухайд не терял времени и быстро все убирал, он опережал меня в работе и терпеливо ждал у проруби, когда я подброшу ему еще. Все это время Джелли была в хижине в гостях у Анахарео. Она вовсе не была ленивой (я имею в виду Джелли), но бобер, по-видимому, был другого мнения: устав от работы без ее помощи, он отправлялся в хижину и вызывал ее оттуда, чтобы она выполнила свою долю; Джелли повиновалась и шла покорно на работу.

Всю зиму — ночи напролет и весь день-деньской - эти шесть энергичных, беспокойных, неугомонных созданий трудились в поте лица, просипи, клянчили, воровали, боролись, плясали и играли на полу нашей хижины, пока, наконец, не пришла весна и они получили возможность жить в естественных условиях, нормальной для бобров жизнью.

Автор Веша Куоннезин (Серая Сова)
Перевод с английского Аллы Макаровой


Охрана, охота, воспроизведение животных
При перепечати инфо с sk.kg гиперссылка на источник обязательна. Яндекс.Метрика