Охрана, воспроизведение и охота на птиц и животных нашей природы




Охрана, воспроизведение и охота на птиц и животных нашей природы

Рассказ "Рог изобилия"

Рассказ Рог изобилия
— Люди вы грамотные, — сказал на утренней планерке директор заповедника. — Помните: у зубров и оленей начался гон. В соседнем лесничестве благородный олень запорол лесника. Насмерть. Комментариев, по-моему, не требуется.

«Безграмотным» здесь, среди работников заповедника, был лишь я один.
— Николаю я поручаю товарища московского корреспондента, — сказал директор и снова повторил: - Комментариев не требуется?

...Во дворе у правления нас ждали две оседланные лошади. Седла Николай заботливо покрыл старыми ватниками.
— Помочь? — спросил меня.
— Не надо. Попробую сам...

Когда хотят подчеркнуть практическую беспомощность человека, говорят об его «книжной учености», "книжных знаниях"... Предстояло решить, достаточно ли одних этих знаний, чтобы самостоятельно удачно сесть на лошадь и не слезать с седла весь день до глубокой ночи. Я должен был сопровождать инспектора-охотоведа Николая Сидоренко в его обычном объезде территории Сары-Челекского заповедника в горной Киргизии.

Итак, мне предстояло благополучно забраться в седло, пользуясь книжными сведениями по данному вопросу.

Во-первых, я понимал, что не должен бояться лошади.
— Лыско, — сказал я и потрепал его по физиономии.

Лыско при этом зло прижал уши и мотнул головой. Кажется, он не одобрял фамильярности.

Я зашел слева, слегка натянул повод и, подумав, вдел в стремя ногу — левую; правой же оттолкнулся и перемахнул через круп. Лыско дернулся, но я (как написано было где-то — не в «Тихом
Доне» ли?) уперся носками в стремена и дернул на себя повод.
— Не вверх тяни, — посоветовал Николай, — а прямо — к животу.

Вот мы с Николаем и стали на «ты».

Он взобрался в седло точно так же, как я, — только быстрее, без раздумий, — и обе наши лошади затрусили по битой дороге вдоль реки Ходжа - Ата — вверх, в горы.

Не стану описывать этот десятикилометровый путь, чтобы не утомить вас так же, как утомился я сам. Много, наверное, интересного было по сторонам, но я слишком был поглощен верховой ездой и помнил только одно, — читаное в книжках, -что жаловаться нельзя, что первое достоинство мужчины — терпение и мужество, мужество и терпение...

Дорога между тем становилась все круче; уже она не шла напрямик в гору, а вилась осторожным серпантином; уже белые домики поселка завиднелись внизу, как на блюдечке, а скалистые, покрытые кое-где снегом отроги приблизились, выросли и уже не казались такими розовыми и приятными, как снизу. Что-то в них сквозило испытующее, непреклонное, отчего и я почувствовал себя упрямее, веселее и толкнул под брюхо лошади каблуками.

Лыско, кажется, воспринял это как должное. Я понял, что ему можно довериться. Он переступал осторожно, ища копытом надежный камень.

Я и не заметил, как кончилась дорога. Лошади, напрягаясь, ступали с камня на камень, точно под-
нимаясь по крутой лестнице. Справа был обрыв и слева тоже. Мы двигались прямо по гребню. Вровень с нами, поодаль, на неподвижно раскинутых крыльях парил гриф.
— Опять кому-то не повезло, — сказал Николай, повернувшись в седле. - Зимой здесь кабан сорвался, так эта тварь, - он кивнул на грифа, -так же вот висела... Падаль чует.

В оправе гор
— Ну, — сказал Николай, — как тебе наше хозяйство?..

Чуть ли не вся территория заповедника лежала у нас под ногами.

...Она равна почти двумстам сорока квадратным километрам. По площади, да и по конфигурации, заповедник подобен крохотному европейскому государству — княжеству Лихтенштейн в Альпах. Напоминает брошенный в междугорье резной кленовый листе четким разветвлением прожилок. Вглядитесь - и вы увидите, что никакой хаотичности и случайности в их сплетении нет: тоненькие жилки, соединяясь, образуют большие, а все вместе они сливаются в главный черенок, который продолжается за границей листа и крепится к побегу.

Маленькие прожилки - это ручейки, ручьи и речушки, впадающие — каждый и каждая по своей собственной горной долине, или, как говорят в Киргизии, саю — в главную речку заповедника, которая, как вы помните, называется Ходжа-Ата, то есть, если перевести на русский, «Святой отец».

Так вот, Ходжа-Ата — это как бы черенок, ось всей заповедной территории. Начинается она в ледниках на севере заповедника, протекает почти строго посредине по всей его длине и где-то за южной оконечностью «кленового листа» крепится к «побегу» — реке Афлатун; та, в свою очередь, сливается с Карасу, последняя - с Нарыном — самой мощной ветвью голубого среднеазиатского древа, ствол которого — могучая Сырдарья...

Мы со своего поднебесного каменного пятачка видим очерченные снежными хребтами и голыми отрогами границы заповедной территории. Здесь, в горах, одним взглядом окидываешь по меньшей мере пять климатических поясов: от теплого до полярного. У подножия снежных пиков, в междугорье, раскинулись кудрявые светло-зеленые леса — уникальные, единственные в мире. Нигде больше на планете не растет так вольно грецкий орех вперемешку с алычой, дикой яблоней... Темно-зелеными свечками стоят среди пышного орехово-плодового леса строгие тянь-шаньские ели...
— Ну, - сказал Николай, - это еще не все. Ты вон куда погляди...

И тут далеко внизу в оправе гор вдруг развернулось передо мной сказочной страницей — как
гриновский сверкающий остров из драгоценных камней посреди моря, как мираж, расцветивший пустыню, возникло передо мной оно — синее-синее озеро Сары-Челек. (Если вы увидите на цветной фотографии это озеро, то не поверите, что фотограф не подмалевал цвет; я брал в ладони воду — она и тут сохраняла свою кристальную синеву. Пусть объяснят физики-оптики такое совершенное преломление лучей в столь малом объеме воды.)

Короче, с первого же взгляда я был покорен. Уже я был не я, а сказочный витязь на сказочном же коне. Николай тоже был витязем, а вместо дырявых ватников на седлах у нас лежали тканные принцессами попоны. Все могло быть реальностью, все могло сбыться, ничто еще не познано, «в мире есть много таких вещей, друг горацио» и так далее...

Встреча
Спускаться, однако, мы стали не к озеру, а по противоположному склону. И вскоре фантастическая синева скрылась за гребнем.

Да, недавний головоломный подъем был еще не худшим из испытаний. Лошади почти садились на круп, копыта их скользили по камням. Для равновесия приходилось откидываться далеко назад, почти ложиться на спину, упираясь в стремена.

Но вскоре склон стал положе, уже выпирали не голые камни — на них держалась почва. И, значит, появилась трава, а далее — и кустарник. И какое-то подобие тропы повело вниз, к границе леса.

Я говорю «подобие», потому что тропа эта не вилась удобным для человека спуском, а шла почти напрямик сквозь заросли и далее, когда мы вступили под полог леса, вдруг ныряла под низко-растущие ветви, так что едва можно было усидеть в седлах.

Впереди зазвенел ручей. А когда мы приблизились к нему, послышались и другие, непонятные мне звуки; какое-то чавканье, повизгивание и бултыхание.

Тропа выводила прямо к ручью, пересекала его и поднималась по противоположному склону. Выше по течению бежала чистая, небесно-голубая вода, а вот место пересечения было форменным болотом — сплошная полужидкая грязь...

Николай впереди остановился, предостерегающе поднял палец. Я осторожно приблизился к нему. В нескольких шагах от нас, прямо посреди болота, блаженно растянувшись, валялся матерый кабан. Он примащивался поудобнее на одном боку, затем переворачивался на другой, все время испуская от удовольствия негромкое, довольно нежное повизгивание, так что даже странно было, как такие звуки могут исходить от этого грубого, мощного тела.

Лошади стояли совершенно неподвижно, неподвижны были и мы, даже притаили дыхание, чтобы не потревожить идиллии. Кроме того, ветром несло на нас, да и шум ручья заглушал незначительные звуки. Минуту, наверное, было спокойно.

Но тут Лыско фыркнул и мотнул головой. Кабан мигом напрягся и вскочил на короткие ноги. Он стоял мордой к нам и, казалось, должен был броситься в нашу сторону — этакий живой танк пудов на десять с белевшими на грязном рыле клыками...

Зверь принюхивался; видеть нас он не мог: мы были выше поля его зрения; кабаны, как известно, голову поднять не могут.

Но тут ветер зашел от нас. Кабан мгновенно развернулся, коротко хрюкнул и понесся вверх по противоположному склону. Откуда-то из кустов, не замеченные нами раньше, выскочили еще несколько кабанов помельче и бросились, вытянувшись по тропе, вслед за вожаком.

И тут стало понятно, что напрямик пробитые тропы, по которым мы спускались, тоже были кабаньи.
Здесь, возле этой естественной купальни, все стволы деревьев внизу были вытерты их боками и вымазаны грязью. Ниже по течению ручья вода была совершенно мутная: лошади потянулись было к ней, но пить не стали.
— Испорчен зверью водопой, — недовольно сказал Николай. — Все изгадили, свиньи.

Следов на мокрой земле было множество, и все, как мне казалось, одни кабаньи: копытца -поменьше или побольше.
— Косули это, — объяснил Николай. — След кабана тяжелее, копыта у него раздвоеннее...

Обед в седле
Ручей свернул влево, а мы, следуя звериной тропой, углубились в чащу леса.

И здесь я в полную меру оценил преимущества езды на лошади. Прямо перед глазами у меня клонились ветви грецкого ореха с плодами в зеленой кожуре, однако ж совершенно спелыми. Пахнущая йодом кожура разваливалась на моей ладони, едва я срывал орех, и он оставался в моей руке чистый и голенький. Я раскусывал его и выбирал чуть горьковатое влажное ядро, какого никогда не едал городской житель, которому орех достается уже мертвый и высушенный.

Закусывал я, конечно, яблоками. От них чуть не ломились ветви вокруг. Да, это был дичок, помельче и покислее культурных сортов, но вполне съедобный и даже, на мой вкус, приятный.

Но изобильнее всего росла здесь алыча. Спелые ягоды свисали гроздьями — желтыми, красными, черными... С сизым налетом и без, крупные и помельче... Кажется, не найти было двух деревьев одного сорта.

И это неудивительно. Здесь, в орехово-плодовых лесах горной Киргизии, насчитывают чуть ли не сто тридцать видов деревьев и кустарников — вдвое-втрое больше, чем, скажем, в прославленной разнообразием Уссурийской тайге. Тысячи тонн грецкого ореха, яблок, алычи, сотни тонн благородной фисташки могут дать эти леса. Сегодня значительная часть потребляемых в стране фисташки и ореха экспортируется из-за рубежа. И за древесину грецкого ореха тоже расплачиваемся золотом. А она незаменима для некоторых отраслей деревообрабатывающей промышленности.

И находятся горячие головы, которые предлагают на первый взгляд самое разумное: давайте брать. Побольше. Обеими горстями.

Сорта грецкого ореха всюду едины — и в лесу, и в саду. Однако в саду можно собрать втрое, впятеро, вдесятеро больше плодов, чем в лесу. В саду ореху привольнее, крона его раскидистее, шире, правильно сформирована. Плод, падая наземь, не теряется в кустарнике и зарослях травы. Здесь возможна машинная обработка почвы, внесение удобрений, борьба с вредителями...

Так что же, окультурить уникальные орехово-плодовые леса? Проредить их? Расчистить подлесок?..
Да — есть такие предложения.

Нет — отвечают другие, более дальновидные ученые, и среди них работники заповедника. Если бы мы собирали всякий год даже полный, максимально возможный урожай в орехово-плодовых лесах, он заключал бы ничтожную часть их действительного богатства. Это — огромный естественный накопитель влаги главного сельскохозяйственного ареала всей Средней Азии — Ферганской долины.

Стык Ферганского, Атойнакского и Чаткальского хребтов создает гигантскую ловушку для тяжелых влагой облаков. Здесь они проливаются дождями. Не будь лесов, дожди эти скатывались бы мгновенными паводками, принося разрушения, но не успевая напитать землю, лишь смывая плодородную почву. Леса регулируют этот сток, и ручьи здесь, сливающиеся в реки, полноводны почти в любое время года. Влага же, впитывающаяся в разрыхленную корнями почву, выклинивается в виде ключей за десятки километров отсюда. Она не испаряется понапрасну.

Вот где зарождается плодородие всей Ферганской долины!..

Ученые Сары-Челекского заповедника ведут ежегодную «Летопись природы». Казалось бы, разрозненные факты и фактики — когда деревья сбросили листву, когда опять оделись ею, когда наступила пора цветения, погодные условия... — все это за десятилетие складывается в яркую, живописную, а главное — широкую и целостную картину.

Но флора — лишь часть природного комплекса. В «Летописи» фиксируется и многое другое: когда те или иные животные выходят из нор, когда появляются у них детеныши, какое меню для данного вида предпочтительнее... Здесь пишутся научные работы — «Копытные Сары-Челекского заповедника», «Медоносы орехово-плодовых лесов», «Динамика численности поголовья грызунов и хищников"... — и носят они отнюдь не академический характер. Если зверью хорошо в лесу, то хорошо и самому лесу.

Миллионы лет эволюции создали чудесную гармонию природы. Почти повсюду мы нарушаем ее грубым, неосторожным прикосновением. А работники заповедника — благородные хранители этой нетронутой здесь гармонии - так сказать, эталона, который служит непременной «точкой отсчета» во всех наших экспериментах с живой природой. И хорошо бы как можно ближе держаться к этому «эталону».

Вот где следовало бы быть нетронутому человеком библейскому раю — во фруктовых лесах горной Киргизии. Не этим ли розовым дичком яблоком должен бы был потчевать Змий любопытную Еву?..

Впрочем, это и был рай — для всевозможнейшего зверья. Лошади наши шли по брюхо в высохшей, однако густой траве. Повсюду здесь кипела скрытая жизнь, которая угадывалась нами по шевелению этой травы, по доносившимся шорохам.

Там, где расступались деревья, их место занимал густой кустарник, такой высокий, что только наши головы выглядывали поверх него. Лошади ступали не прямо: они всякий раз сворачивали по невидимым нам звериным тропам.
— Где-то здесь должен быть тигр, — вдруг сказал Николай.

Николай рассказывает...
— Да, здесь бы непременно должен быть тигр. Он и был здесь когда-то — в начале века. Потом его выбили. А я бы завез сюда парочку иранских или уссурийских. Кабанов для них довольно. В заповеднике запрещено держать собак — и это правильно: собака — тварь домашняя. А вот если завелись волки, то, значит, они и должны быть.

В природе все разумно устроено: вредных животных быть не может. Это для человека хищник вреден: домашнюю скотину режет, а в природе без хищника нельзя. Он как бы тонус жизни дает, прочему зверью избаловаться не позволяет.

Есть предел, выше которого на данной территории зверью тесно. И мрет оно — либо от бескормицы, либо от эпидемий; встречаются часто — заражаются друг от друга. Больной зверь дольше живет, чем ему положено, заражает все окрест. И тут вот хищник, как человеку врач, нужен. Как санитар, точнее. Как выбраковщик.

В том, по-моему, и смысл заповедника, что здесь не пансионат для животных, а естественный комплекс. Наш заповедник должен по плану сдать столько-то тонн орехов — вот и собираем. И дикие яблоки возим на консервный завод, и алычу... А зимой кабанов кукурузой подкармливаем. И не знаем, сколько бы их здесь расплодилось, если не нарушать ничего, данного природой.

Когда же кабану нашей подкормки не хватает, он в поселок спускается. Мы от него сады решеткой обносим, стволы колючкой обвязываем. Но его, голодного, разве остановишь? И отстрелом приходится регулировать численность кабана: расплодилось его здесь множество. А разве это правильно?

Повыше, у ледников, снежный барс завелся — и козероги чувствуют себя отлично...
Природе, скажу я тебе, довериться нужно: в ней все выверено тысячелетиями. Разрушить же недолго — враз можно. И будет тебе гладкая, вытоптанная планета, залитая асфальтом, с бетонными столбами вместо деревьев.

Пусть не повсюду, но должны быть места на земле, неприкасаемые для человека!..

«Дикобразие»
Между тем мы въехали на широкую прогалину, покрытую вываленной желтой травой и пометом.
— Ну-ка, — улыбнувшись, сказал Николай,— чье это безобразие?

Я поковырял «безобразие» палочкой: непереваренные косточки алычи, яблок, раздавленная скорлупа орехов...
— Кабан, — уверенно сказал я.
— Подумай, — предупредил Николай.

Я принялся думать. Олени и косули орехов не едят, на барсука не похоже, да и на дикобраза — тоже...
— Кабан, больше некому...
— Нет, кабан — чистый вегетарианец. У него кишечник длинный, все переваривается. А это десерт хищника...
— Хищника?..
— А мы с тобой кто — не хищники? Вот и медведь — он вроде человека: все ест.

Ветвистая яблоня на краю прогалины была переломлена посредине.
— Его работа, — показал Николай. — Хозяина...

Медведь орудовал здесь недавно. Еще ничуть не привяли листья, сломленный ствол еще сочился. Здесь же, среди оброненных медведем яблок, я подобрал черно-белую иглу дикобраза длиной с вязальную спицу.

Владелец этого грозного украшения был, кажется, рядом: кто-то, шурша, пробирался в кустарнике. Николай принюхался.

— Мускусом пахнет, —заметил он. — Барсук, не иначе.

Я впервые видел, как человек ищет зверя по запаху. Николай шел быстро и уверенно, хотя в кустах уже все стихло. Барсук не надеялся на столь совершенное обоняние охотника и затаился.

Вскоре мы увидели зверя. Он пустился бежать со всех ног, уже не заботясь о конспирации. «Со всех ног» барсуки бегут не слишком быстро — вперевалочку; я легко догнал его. Попытался схватить за шиворот. Барсук на бегу повернул голову и огрызнулся. Я машинально отдернул руку.

Мы бежали что называется «ноздря в ноздрю». В какое-то мгновение я уже коснулся его жирного загривка—барсук опять зло ощерился и вдруг исчез среди травы. Я раздвинул ее руками и увидел широкий вход в нору. В азарте охоты я попытался было сунуть туда руку, но Николай вовремя остановил меня.
— Чужой дом — чужая крепость, — мягко предупредил он.

В сумерках
Уже темнело, и мы двинулись к лошадям. Нам предстояло опять выйти на кабаньи тропы и там устроить ночную засаду: Николай обещал мне представить своих диких питомцев в самое трудовое для них время — ночью.

Лыско вполне признал во мне своего хозяина, и я сел в седло без приключений.

До полной темноты мы старались выбраться из леса. Лошадей, однако, пришлось пустить шагом: они уверенно пробирались среди уже плохо различимых стволов и ветвей, не всегда, впрочем, заботясь о седоках. У Николая сшибло форменную фуражку, и мы долго разыскивали ее на земле, я ссадил себе щеку...

Это был уже не солнечный дневной лес, а сумеречный — вполне дикий.

Наконец мы выбрались на опушку. Поверх травы и кустов она была залита молочно-белым туманом. Николай, ехавший впереди, казалось, погрузился по пояс в воду.

Внезапно лошадь его прянула в сторону. Николай быстро спешился, и теперь только голова его торчала из тумана.
— Послушай, — встревоженно сказал он, -здесь метеобудки стояли...

...Решетчатые метеобудки валялись на земле. Они были проломлены будто обухом топора.
— Хозяин поработал, — сокрушенно сказал Николай. — За ульи принял.

Устраивать здесь ночную засаду было неразумно: медвежий запах отпугнул бы любого другого зверя. Но у Николая было в запасе одно, как он выразился, «тепленькое местечко» в урочище Чоголой, и мы двинулись прямо туда.

Ехали по прогалине, без приключений. Черно было так, что забывалось иной раз, с закрытыми глазами едешь или с открытыми. Я полностью доверился своему Лыско, чуть придерживал поводья. Он ступал шаг в шаг с впереди идущей лошадью. А как ориентировался сам Николай, я не знаю.

На какой-то совершенно невидимой мне полянке мы пустили пастись лошадей, привязав их к кусту на длинном поводе. Сами же, прихватив ватники, отошли поодаль — судя по шуму листьев от пролетевшего ветерка, к опушке леса. Здесь и залегли, подстелив ватники и удобно привалившись друг к другу. Вначале было холодновато, потом пригрелись — и ничего.

Засада
На высокой ноте трещали цикады. Этим только подчеркивалась глубокая тишина вокруг.

Иногда точно легкие шаги раздавались в лесу. Но нет — это откуда-то с верхушки дерева неторопливо, планируя, слетал лист. Что-то стукнуло оземь отчетливо и резко — так, что я вздрогнул.
— Не спеши, - дыша в самое ухо, шепнул Николай. — Орех сорвался. Тут их много нападало. Кабанье это место отлично знает. Скоро прибудут.

Что-то невнятно зашуршало в лесу... Это уж точно был не лист, не упавший орех... Уже я различал стук маленьких копытец. Я невольно шевельнулся, прислушиваясь. Какая-то веточка хрястнула у меня под локтем — и тут же робкое переступание копытец перешло в стремительный, удаляющийся от нас скок.
Я был раздосадован, что так вот неловко спугнул зверя. Но это, объяснил Николай, опять же был не кабан, которого мы выжидали:
— Кабан — наглец. Он от хруста так сразу не убежит. Он бы непременно обошел вокруг — так, чтобы ветер от нас был. Непременно бы поинтересовался, кто это его потревожил. А косуля, как известно, существо робкое. Ее в книжках обычно ланью называют — "робкая-де лань"...

Свою тираду Николай прервал внезапно. Он крепко сжал мое плечо, призывая к вниманию. О, это уже точно была не "робкая лань"!... Кто-то уверенно продирался сквозь заросли — прямо на нас. Стало очень неуютно и даже будто бы холоднее. «В конце концов, — подумал я, — что бы стоило взять с собой ружья...»

Слышалось, продирался не один зверь, а несколько. Они немного разбрелись и словно бы взяли нас в осаду. Ветерка же ничуть не было. Так что учуять человека было невозможно.

Хруст слышался, чавканье — зверье обедало. И очень хотелось мне поточнее узнать, что это было за зверье. Потому что чувствовал я себя все еще неуютно. И бок я отлежал, а пошевельнуться "не решался. Николай же рядом со мной словно испарился, словно напрочь исчез он с того места, где лежал только что, — вглухую затаился.

И лежали мы так долго: может, минут пять, а может, и все полчаса. Вдруг — я даже не почувствовал, как Николай достал фонарик, — яркий электрический луч пробил тьму. В конусе света, точно на мгновенной фотографии, я увидел опешившие от неожиданности черные туши кабанов. Уже в следующее мгновение я понял, что их много и они разные: некоторые поменьше и несколько совсем маленьких комочков — целое семейство с поросятами. Они тут же пустились наутек, опять же, как я уже видел, вытягиваясь в одну линию в луче света, следуя, очевидно, за вожаком.

Только какой-то поросенок покатился визжа куда-то в сторону, в темноту. Он не был виден, однако ж выдавал себя пронзительным визгом — на весь лес. Николай принялся шарить лучом в окрестности, но то ли поросенок был слишком мал, то ли скрывался где-то в зарослях — его мы не увидели. А визг слышали долго — бестолковый, испуганный...
— Ну, зачем так, — упрекнул я Николая.
— Ничего, все, что надо, увидели. Имели впечатление.

Тут где-то далеко, в глубине гор, грохнул выстрел. Мы заторопились к лошадям. Луна выплыла из-за гребня, легли тени. Но ночь от этого выстрела стала тревожнее прежнего.

Взобравшись в седла, двинулись на звук. Охота продолжалась — но уже совсем не безобидная. Выстрел здесь, в заповеднике, мог означать лишь одно: преступление...

Шаги впереди заставили насторожиться. Кто-то, услышав нас, остановился за деревом — и это был определенно не милый и безобидный зверь, а неизвестный человек.

Николай помигал фонариком.
— Разиль, ты?

Человек с ружьем за спиной вышел из-за дерева. Поздоровался с каждым из нас по восточному обычаю — сразу обеими руками. Это был Камба-ралиев Разиль — здешний лесник.
— Выстрел слышал? — спросил Николай.
— Туда иду. Думаю, однако, за перевалом стреляли. Ночь больно тиха, далеко слышно. Проверю, однако.

И он углубился в темноту леса.

Автор М. Тартаковский


Охрана, охота, воспроизведение животных
При перепечати инфо с sk.kg гиперссылка на источник обязательна. Яндекс.Метрика