Охрана, воспроизведение и охота на птиц и животных нашей природы




Охрана, воспроизведение и охота на птиц и животных нашей природы

Рассказы "Последний костер"

Рассказы День своего рождения в течение многих лет я проводил на лоне природы, охотясь с подсадной или на глухарином — реже на тетеревином — току. По этой же традиции семьдесят шестую годовщину жизни я встретил в тайге на берегу Демьянки, придя сюда часа за два до солнечного заката.

Над освободившейся от ледяных оков рекой веял теплый ветерок. Ее русло рябило и сверкало блестками в солнечных лучах между высоких берегов, покрытых хвойной тайгой и зарослями ивняка, краснотала, черемухи, черной смородины и рябины.

Пробудившаяся от длительного зимнего сна таежная природа весною особенно прекрасна. В лесу еще прохладно, в низинах не стаял снег, а под корой хвойных деревьев уже бродит сок. Его специфический запах остро вливается в тонкий аромат зелени чернолесья. От жарких солнечных лучей почки берез, осин и ягодных кустарников набухли, полопались, и из них тянутся к свету клейкие ярко-зеленые пахучие листочки. Лесные поляны наполнены прозрачными, сверкающими на солнце зеркальцами талой снеговой воды. Между ними уже появились темные мясистые стебли с желтыми цветочками мать-и-мачехи, скромные фиалки, подснежники. Воздух густо насыщен ароматом лесной флоры, хвои, чернолесья, талой земли и снега, прелых прошлогодних листьев. Им дышится легко, отрадно, и от него слегка кружится голова.

Пока готовил шалаш для ночлега, дрова, разжигал костер и вешал над ним чайник, багрово-оранжевое солнце медленно скрылось за вершины старого ельника на противоположном берегу Демьянки. Голубой безоблачный небосвод на западе запылал красками вечерней зари. Воздух заметно посвежел, от реки потянуло холодком, пришлось подбросить в костер сухих сучьев и ближе придвинуться к нему, греясь в жарком пламени огня, наблюдая, как алые отблески зари постепенно бледнеют и гаснут. Вскоре тихая весенняя ночь, окутывая сумерками стволы деревьев и кустарники, обняла землю, укрыла чернотой задремавшую тайгу, Демьянку. Отблески пламени костра на ее берегу трепетно дрожали, отражаясь на темном зеркальном плесе реки. Небо усеяли яркие звезды, из-за вершин хвойного леса степенно выплыла бледноликая луна. Повиснув над спящей рекой, она долго любовалась своим отражением в её темном русле, и медленно, как бы нехотя, рассталась с ним, и величаво продолжала свой путь над спящей тайгой, освещая ее вершины своим мертвенным светом.

Я любовался сказочной красотой ночной таежной природы и, лежа у жаркого костра, отдавался воспоминаниям о прошлых походах на охоту в течение свыше шестидесяти лет. А охотился я много и разнообразно: по перу и по зверю, с легавыми и гончими, с лайками на боровую и водоплавающую птицу, на бурых медведей и лосей. Вспомнились мне и бывшие спутники в охоте, из которых многих уже нет в живых, но забыть о них я не мог — так была крепка дружба между нами на почве общей любви к природе и страсти к охоте. А своего первого наставника и учителя «охотницкому» делу — И. И. Барыгина — я вспоминал постоянно, запомнив навсегда его заповедь: не жадничать в охоте и брать из запасов природы умеренную добычу лишь в пределах дневной потребности своей семьи. Ярко вставали перед глазами картины охот на гусей в Большеземельской тундре и в Якутии, на тетеревиных и глухариных токах, веселые охоты с гончими на зайцев и диких коз на Урале, с лайками на бурых медведей и лосей в Карелии. В моей долголетней охотничьей жизни было немало собак, но работа каждой из них в охоте запечатлелась и сохранилась в памяти навсегда.

Воспоминания о былых охотах в эту темную весеннюю ночь у костра как-то особенно ярко вставали передо мной, а сердце теснили скорбь и сожаление о невозвратности счастливых дней общения с природой, о неизбежности уже недалекого финала моей долголетней земной жизни.

Взглянул на часы — они показали полночь. Следовало отправляться в старый сосновый бор, чтобы прийти вовремя на ток: весенняя ночь коротка. А как не хочется уходить в ее холодную ночную темень от ярко горящего костра, знают только охотники! Но если сильно желание насладиться чарующей, древней, как сама природа, брачной песней глухаря, да еще и добыть этот редкий по красоте охотничий трофей, то уйти в ночную темноту от теплоты огня уже не кажется таким сложным и трудным делом!

От моего стана до бора было около полутора километров пути, половину этого расстояния занимало кочковатое моховое болото, насыщенное талой снеговой водой. Хотя в небе мерцали яркие звезды, светила полная луна, в тайге царил такой мрак, что я был вынужден идти крайне медленно почти ощупью, натыкаясь на разные невидимые препятствия. Но постепенно глаза попривыкли к темноте, и я смутно стал различать стволы деревьев, кусты и пни, пошел легче, увереннее, не опасаясь наткнуться на низкие еловые сучья или споткнуться на пень или буреломное дерево. Но вот наконец впереди показался просвет: я подходил к болоту. Пришлось идти почти по колено в воде, лавируя между высокими крупными кочками. Было еще очень темно, когда я достиг опушки бора, но до рассвета оставались считанные минуты. Царила торжественная ночная предрассветная тишина, пряно пахло хвоей, и, сидя на лежащей сосне, я терпеливо ждал первых признаков пробуждения природы, посматривая на восточный склон темного небосвода. И, как только он чуть-чуть порозовел, в левой стороне болота неожиданно возникла торжественно ликующая звонкая перекличка журавлей, приветствующих нарождающийся новый день. «Уу-рлы, урлу-рлы, урлу-рлы», — будили сонную тишину бора эти волшебные серебряные звуки, и бор откликнулся на них в своей пробудившейся глубине такой же звонкой гармоничной мелодией, повторяемой стозвучным эхом.

Перекличка журавлей пробудила от сна обитателей бора: в кустах невдалеке пискнула раза два-три синичка, ей откликнулась ее подружка; где-то за болотом торопливо забормотал свою брачную песню тетерев-токовик, затем трижды резко чуфыкнул, вызывая на бой соперников, и замолк, ожидая их прилета на ток; позади меня, призывно хоркая, протянул вальдшнеп в поисках подруги. Затем снова настала звенящая тишина, все затихло кругом, задремало, и в этот момент неподалеку я услыхал песню глухаря.

Сколько раз в своей жизни я слышал ее — и каждый раз эти сухие, как бы металлические, отрывистые звуки ее первого колена, вначале редкие, а затем все чаще и чаще, сливающиеся в непрерывную частую дробь, а в третьем колене переходящие в сплошной скрежет, так сильно волновали меня, вызывая сердцебиение, что я был вынужден в течение нескольких минут не двигаться с места, чтобы успокоиться перед тем, как начать подход к токующей птице под песню. Так было и в это утро: продолжая сидеть на дереве, наслаждаясь чарующими и в то же время странными, таинственно-загадочными звуками древней как мир глухариной песни, я ожидал, когда уляжется волнение, успокоится сердце.

И тут вдруг позади, почти над моей головой, неожиданно заиграл второй глухарь. Осторожно, под песню, я повернулся к нему лицом, стараясь разглядеть певца на одной из ближайших сосен, но было еще слишком темно, пришлось ожидать рассвета.

Услыхав игру соседа, первый глухарь, по-видимому, стал с ним соревноваться, играя подряд песню за песней и, придя в азарт, перестал исполнять первое колено, начиная игру сразу с дроби.

Второй глухарь принял вызов: окончив одну песню, не медля ни секунды, начинал другую и в ночной тишине старого бора уже непрерывно звучали странные скрежещущие металлические звуки обоих глухарей. Я слушал их в каком-то восторженном душевном экстазе и совершенно позабыл, что пришел сюда не только наслаждаться игрой, но и охотиться на глухарей, а когда вспомнил, ужаснулся: неужели у меня хватит духу застрелить лесного красавца, доставляющего такое наслаждение своей дивной игрой? Неужели уж так необходим мне этот кусок мяса?

И вот тут, спустя свыше шестидесяти лет, я догадался и понял, почему старый деревенский охотник И. И. Барыгин нередко приходил с глухариного или тетеревиного тока без добычи. Очарованный брачной песней глухаря или косача, восторженно наслаждаясь ею, он не мог лишить птиц жизни и, великодушно даря ее лесному петуху, сам оставался без трофея.

Вспомнив об этом и слушая звуки лесной серенады, я вдруг почувствовал, что у меня отпало желание застрелить хотя бы одного из певцов. А когда принял решение, стало как-то легко и радостно на сердце, будто сбросил с себя непосильную тяжесть.

На востоке заалела яркая заря, в бору стало светлее. Всматриваясь в вершину крупной сосны, откуда неслась глухариная песня, я увидел певца на толстом длинном суку. До него было 20-25 шагов. Начиная песню, он ударял верхней челюстью о нижнюю, все учащая и учащая эти удары, пока они не сливались в частую дробь. Переходя к следующему колену песни, он с таким ожесточением тер челюсти одну об другую, что слышался резкий металлический скрежет, продолжающийся три-четыре секунды. В эти секунды и следует подходить к токующей птице, успевая сделать 3-4 крупных шага, а затем ожидать повторного скрежета не двигаясь с места. В это время глухарь в любовном экстазе закрывает глаза, а отростки челюстных костей плотно закрывают его уши, и он становится глухим. Перед вторым коленом глухарь опускал крылья вниз и с треском, похожим на шипение, резко разворачивал хвост веером.

Вдруг откуда-то со стороны болота к моему соседу прилетела копалуха. Опускаясь на землю у его сосны, она ласково позвала: «Кок, кок». Я ожидал, что глухарь немедленно последует этому приглашению и слетит к ней, но он заиграл с таким упоением и страстью, так ожесточенно заскрежетал челюстями в любовном экстазе, что копалуха не выдержала, заквохтала и сама взлетела на вершину сосны чуть повыше певца. А он как одержимый играл песню за песней без всякого перерыва, будто не замечая ее.

Однако прилет копалухи вскоре нарушил лесную идиллию. Зорко всматриваясь в мою неподвижно сидящую под деревом фигуру, она вдруг с тревожным квохтаньем сорвалась с сосны и скрылась в бору. В тот же момент глухаря как будто сдуло ветром. Шум их полета встревожил первого глухаря, и он прекратил игру.

Поднявшееся над бором солнце, излучая потоки яркого света, окрасило в бронзовый цвет стволы и кроны старых сосен. По-бирюзовому небу тихо плыли белые кучевые облака, весенний воздух был чист и прохладен, дышалось легко, отрадно. В глубине бора гулко раздавалась частая дробь лесного санитара — красноголового дятла. Певчие птички наполняли бор разноголосым веселым щебетаньем.

Любуясь пробудившейся лесной природой, ее весенними красками, наслаждаясь птичьим гомоном, я еще не скоро отправился в обратный путь к стану на Демьянке. Вступив в болото и не достигнув еще и середины его, я внезапно почувствовал такую острую боль в сердце, что сразу же присел на ближайшую крупную кочку, пережидая, пока боль утихнет.

«Что же это со мной?.. Неужели пришел конец бродяжничеству на охоте и настала пора по-стариковски засесть дома и заниматься воспоминаниями, писать мемуары и в них находить отраду и утешение?" - думал я, с трудом пробираясь по тайге к стану.

Мои опасения оправдались: после этой охоты я стал чувствовать себя тяжело, уставал физически даже от недалеких прогулок и больше ни на какой охоте уже не бывал. В моей долголетней охотничьей жизни ночной костер в тайге на берегу Демьянки оказался последним...

Автор Г. Сосновский


Охрана, охота, воспроизведение животных
При перепечати инфо с sk.kg гиперссылка на источник обязательна. Яндекс.Метрика