Охрана, воспроизведение и охота на птиц и животных нашей природы




Охрана, воспроизведение и охота на птиц и животных нашей природы

Рассказ "Думающий медведь"

alt О медведе, о котором пойдет речь, известно мало, а вот о Павле Васильевиче Кравцове можно рассказать многое. Но для этой истории важно, пожалуй, лишь следующее. Обычно считают, что все геологи — вечные странники, сухопутные моряки. Это не совсем так. Шутники из геологов подразделяют своих коллег на «бродячих» и «сидячих». Ряды последних в лабораториях и особенно в канцеляриях быстро растут.

Кравцов из числа «сидячих». Окончив, институт, он уже восемь лет выращивает (не без успеха, о чем свидетельствует его степень кандидата наук) искусственные минералы. Выезжать за эти годы ему довелось лишь дважды — и оба раза на курорт. Вероятно, так продолжалось бы и дальше, но горный хрусталь оказался твердым орешком.

Без пластинок из хрусталя — стабилизатора радиоволн — нет хороших приемников, телевизоров и многих других приборов. Целая армия геологов и горняков во всем мире охотится за этими прозрачными кристаллами, но их все равно не хватает.

Годы прошли напряженно и незаметно, пока в лаборатории Кравцова на медной проволочке вырос первый кривобокий кристаллик - "гадкий утенок", рожденный в автоклаве.

Постепенно научились выращивать «лебедят», но и они были рахитичны, их крылья не выдерживали напора волн, а теоретические расчеты и чужие догадки о Том, почему крепышами вырастают такие же кристаллы в недрах земли, помогали мало. Поэтому Кравцов оказался у Полярного круга, в мире «бродячих» геологов. Что греха таить, он действительно побаивался бурных рек, скользких скал и неоглядной тайги, которая была безмолвна днем, а ночью оглашалась странными криками.

Первые дни с ним обращались как с маленьким: «Не отходите, заблудитесь! Не свалитесь, разобьетесь! Не садитесь, тут могут быть ядовитые змеи!.. И прочие бодрящие слова.
Среди своих новых коллег, загорелых и тренированных, Кравцов выглядел примерно так же, как его инкубаторные кристаллы среди настоящих. Он с почтением смотрел, как уходили геологи в многодневные маршруты, захватив с собой только ружье, ватник да четыре «эс» — соль, сахар, сухари, спички. Остальное они находили в тайге, а главное, отыскивали такие кристаллы, какие могли ему только присниться!

Они были тут свои, а он — чужой!

Надо отдать Кравцову должное — он изо всех сил старался: ходил в маршруты, что для него было совсем не обязательно, усердно карабкался по скалам, набивал веслами мозоли. Вероятно, его рвение подхлестывалось еще одной, так сказать, негласной причиной: ее называли «наша геологиня» или «своя парнишка Таня», что выражало всеобщую симпатию. Это чувство, по-видимому, в несколько более концентрированной дозе ощутил и Кравцов, судя по блаженному выражению, с которым он выслушивал ее, иногда довольно язвительные, реплики.

— Не могу от них удержаться, — каялась нам Татьяна, — ведь я впервые беседую с кандидатом наук не на экзамене!

Кравцов очень старался не давать повода для острот, но это было нелегко, тем более что он отнюдь не уклонялся от бесед с Татьяной. Ей он был обязан и тем, что за глаза его иногда называли «ковбой» и «Дубровский».

Доброжелательный начальник спецчасти снабдил Кравцова в дальнюю дорогу револьвером. Это был бог весь как уцелевший до наших дней огромный «Смит и Вессон», непременный спутник ковбоев из юмористических рассказов О. Генри.

— Зачем он вам, этот «Смит энд Вессон»? — спросила «свой парень» Татьяна при первом знакомстве, скромно прикрыв ресницами синеву глаз.

— Как средство самозащиты, — солидно ответил Кравцов.

— Вы думаете, поможет, если, например, медведь? — Татьяна широко распахнула ресницы.
Бородатый Сергей издал горлом какой-то странный, булькающий звук. Сведения Кравцова о медведях ограничивались художественной литературой, но отступать было некуда. Он сказал, не то смущенно, не то удивленно поглядывая на Татьяну:

— Примеры имеются. Помните, как Дубровский — в упор!

Это развеселило всех. Кравцову советовали пожертвовать ковбойский пистолет какому-нибудь театру для роли Дубровского, но вскоре, истратив половину патронов, убедились, что он пригоден не только для сцены — бой был сильный и верный.

Это произошло 23 августа. Мы все должны были отправиться вниз по течению Орочи, километров за двадцать, к скалам Суслова, где обнажались хрусталеносные жилы очень интересного строения.

Кравцов поднялся раньше всех, на рассвете.

— Битому не спится! - заметил Сергей, намекая на то, что вечером Кравцову крупно не повезло в преферанс.

— Причина, сэр, иная, вам непонятная — трудовой энтузиазм! Я поеду на берестянке и вас, канительщиков, встречу на месте, держа кристаллы как цветы!

Ждать, пока мы соберемся, оставалось недолго, но, вероятно, Кравцову хотелось проявить самостоятельность, показать, что он уже не нуждается в опеке. Никто не возражал.

— Не забудьте шляпу, — напомнила Татьяна.

— Благодарю вас, — ответил Кравцов, вернулся в палатку и надел шляпу.

— Она вам очень идет! — внимательно посмотрев, решила Татьяна и добавила: — Именно такие носили все пикейные жилеты в «Золотом теленке».

— Они носили соломенные, а это капроновая, вполне современная, — уточнил Кравцов, но как парировать причисление его к пикейным жилетам — не нашелся.

«Своя парнишка» благожелательно помогла ему уложить в берестянку рюкзак, фотоаппарат, приемник, затем взглянула на револьвер, и в ее глазах снова заблестели смешинки.

— Советую привязать к левой ноге камень побольше, а то ваш «Смит» перевесит, еще опрокинетесь, а с ним не выплыть!

— Вы недооцениваете товарища «Смита», он уравновешен, а главное, не болтлив! - заметил Кравцов, осторожно влезая в берестянку и был очень доволен, что последнее слово осталось за ним.

То, что он плыл не на современной байдарке, а на ее прародительнице — первобытной берестянке, купленной у последнего их изготовителя, старика эвенка, свидетельствовало лишь о плохом снабжении, но для Кравцова была в этом особая романтическая прелесть. Он то напевал, в такт работая веслом, то, положив его поперек лодки, любовался тайгой.

«Прошло всего две недели, — подумал Кравцов, — а лаборатория и весь привычный городской уклад уже где-то бесконечно далеко не только в пространстве, но и во времени».
Оглядывая берега, он в полный голос — тут некого было стесняться — запел озорную песню бродячих геологов, очень приближенно сохраняя мотив.

Солнце уже достало до левого берега. Струйками дыма исчез туман. Почти под самой берестянкой, не отставая, плыла какая-то неизвестная Кравцову рыбина. Он наклонился над бортом, увидел себя четко, как в зеркале. Нет, теперь он не выглядит таким «тепой», как в первые дни!

Кравцов задумался, долго сидел неподвижно и вдруг тихо сказал:

— Таня, поймите, эти годы я был подобен флюсу, мечтал только о кристаллах и ухаживал в основном за автоклавами...

Вздохнув, он включил приемник. Диктор упоенно и доброжелательно в чем-то убеждал радиослушателей, но Кравцову нужна была музыка! Более далекие станции приемник брал еле-еле, неустойчиво. Кравцов знал, что стабилизатор в нем из кварца, изготовленного у него в лаборатории, так что и жаловаться было не на кого.

Река резко сузилась, забурлила. Кравцов поспешно взялся за весло. Километра два он мчался в сумрачном ущелье со скоростью автомобиля — швыряло как на тряской дороге. Потом течение стало спокойным, открылась широкая заболоченная долина. В этом пейзаже было что-то такое архаичное, древнее, что Кравцов не удивился бы, увидев тут динозавра или мамонта.
Вскоре он действительно заметил на правом берегу, где впадал ручей, сначала неопределенное буроватое пятно на зеленом фоне, а потом... Вздрогнув, он перестал грести. Медведь!

Низко опустив голову, топтыгин пил из ручья. Вода там поблескивала и, наверно, журчала, огибая камни. Поэтому зверь не услышал, как падали с весла звонкие капли.

Не задумываясь, привычным движением Кравцов открыл фотоаппарат, навел на бесконечность, четко увидел медведя в глазке. Медведь пил не поднимая головы.

«Не чует — ветер ко мне, — и Кравцов, как-то даже неожиданно для самого себя, расстегнул кобуру ковбойского пистолета. — Случай редкий, я за водяным барьером, на быстрой лодочке, ничем не рискую, — поспешно обдумывал он. — И это не озорство, не бессмысленное убийство, мы уже три дня на пшенном концентрате!»

За эти дни у костра Кравцов наслушался охотничьих рассказов и знал, что стрелять надо в «убойное место», лучше всего под лопатку, туда, где гребя еле-еле, Кравцов все время оглядывался назад. Он увидел, как вылез медведь из воды, отряхнулся и побежал. Вот он поравнялся с лодкой (у Кравцова засосало под ложечкой), но нет, не остановился, а дальше пулей — пересек галечную косу, исчез в кустах, снова появился метров за семьдесят выше лодки и сразу бросился в реку.

«Поплыл! Он понял, что надо заплывать мне навстречу!» — Кравцова так затрясло, что весло выбивало дробь о берестянку.

— Не раскисай! — закричал Кравцов, будто это не он, а кто-то другой дрожал в берестянке. — Еще есть время, обдумай, положи весло, промой глаза!

И он заставил себя выполнить команду: плеснул в лицо, отерся рукавом. Медведь приближался.

«Бежать вниз бесполезно — догонит, на берегу тоже. Значит, выход один, — решил Кравцов, — плыть навстречу и резко вильнуть, чтобы его отнесло течением! А если не успею, надо что-то в него бросить, отвлечь внимание! И в последний момент стрелять, в упор, как Дубровский!»
Кравцов хотел снять с себя рубашку, но раздеваться было некогда. К счастью, он вспомнил, что в корме лежит рюкзак. Не спуская глаз с темного пятна, мелькавшего посередине реки, Кравцов ощупью нашел рюкзак, вытащил куртку-непромокашку. И вдруг зазвучало: «Средь шумного бала случайно, в тревоге мирской суеты...»

Кравцов вздрогнул, но тут же сообразил, что, доставая куртку, задел приемник, и обрадовался этому — ему стало не так одиноко.

"...Мне стан твой понравился тонкий

И весь твой задумчивый вид..." — восхищался на всю долину великолепный тенор.
Медведь приближался.

"...Люблю ли тебя, я не знаю...» — сомневался тенор. Медведь поднял голову, высунул из воды лапу.

"...Но кажется мне, что люблю...» — заверил транзистор приготовившегося к удару медведя.
Поставив весло почти вертикально, Кравцов изо всех сил рванул вправо. Берестянка круто вильнула. Медведь рванулся к ней, но не достал до кормы. Кравцов швырнул ему в морду новенькую чешскую непромокашку! Только клочья от нее полетели...

В изнеможении лежа в берестянке, следил Кравцов, как его враг выбрался на берег, как отряхнулся и побежал, мелькая среди кустов.

«Вдоль по Питерской, По Тверской-Ямской"... - сопровождал его бег бас из приемника. Начинался третий тур.

В это время мы плыли на просмоленном, черном, как гроб, баркасе. Какой-то шутник белилами изобразил на его носу флаг «Веселый Роджер». Баркас был оснащен подвесным мотором, но день выдался чудесный, не хотелось отравлять его грохотом и чадом. Мы плыли не торопясь, поставив косой парус. Борис и Татьяна за горали на носу, Сергей лежал на корме, придерживая руль босой ногой, я обозревал окрестности в бинокль. Берестянку я увидел в самый критический для Кравцова момент: силы его были на исходе.

— А ведь это наш ковбой! — весело оповестил я, не зная еще о поединке. - Сергей, крутани!
Затарахтел мотор, и вскоре Кравцов, мокрый, взъерошенный, изменившийся лицом и телом, поспешно вскарабкался на борт баркаса.

— Смотрите... Вот там, в кустах... Он бежит уже в третий раз! — кричал Кравцов, перешибая транзисторный бас, упоительно повествовавший про аппетитную юшечку с петрушечкой и кумушку-голубушку. Мы переглянулись - уж не чокнулся ли уважаемый кандидат наук?

— Что-то действительно мелькнуло, — подтвердил Борис.

Кравцов смотрел мимо нас, туда, на правый берег. Руки его заметно дрожали.

Приемник захрипел, сбившись с волны, а наш кандидат осипшим от страха голосом объяснил в чем дело.

С подраненным медведем шутки плохи. Соблюдая осторожность — два ружья и «Смит» на изготовке, — мы причалили к тому месту у ручья, где все началось.

Кравцов и Таня остались в лодке. Он смотрел на нее очень тревожно и настороженно, ожидая всегдашнего острословия. На камнях виднелись кровавые пятна, но не густо.

— С такой раной он проживет до восьмидесяти! — решил Борис.

— Они больше пятидесяти не живут, — наш Сергей отличался эрудицией.

— Тогда до пятидесяти, - согласился Борис, и мы поехали дальше.

Разговаривали на темы посторонние, с трудом их придумывая, но понимая, что Кравцову надо дать прийти в себя. Хрусталеносные жилы на скале Суслова действительно оказались очень интересными, но Кравцов в этот день не проявлял обычного интереса к красотам минералов и тайнам их роста. Иногда он стремительно оглядывался и все время молчал. Когда же мы вернулись, лег спать не поужинав.

Только на следующий день вечером Кравцов рассказал нам все подробности, как он выразился, с протокольной точностью. По-моему, он даже несколько чрезмерно — в ущерб точности — выставлял себя в смешном свете. Закончив, он помолчал, тревожно оглядел нас и спросил:

Скажите откровенно, я — трус?

Никто из нас этого не считал. Он уже был молчаливо признан своим парнем, «бродячим» геологом.

— Лучшее этому опровержение, что вы здесь, а не в медведе, - заметила Таня.
Несколько минут молчали. Потрескивали поленья, взлетали над костром золотые жуки, возвращаясь серыми угольками.

— гораздо важнее другое, — тихо и очень серьезно сказал Кравцов. -Медведь соображал верно. Его действия были разумны - от этого не уйдешь!

Черные глаза Кравцова, под большим, с залысинами, лбом, смотрели удивленно и даже испуганно.

— Я не хочу обобщать, но тот медведь был думающим! Не смейтесь, ему я обязан уроком великой мудрости: даже в двух шагах от смерти соображать и не сдаваться!

Автор Аркадий Локерман


Охрана, охота, воспроизведение животных
При перепечати инфо с sk.kg гиперссылка на источник обязательна. Яндекс.Метрика