Охрана, воспроизведение и охота на птиц и животных нашей природы




Охрана, воспроизведение и охота на птиц и животных нашей природы

Рассказ "Трубач"

alt Так вот, друзья мои, если уж настал мой черед, я расскажу вам об одной собаке. Это не байка об охотничьих трофеях — терпеть не могу таких историй... Я расскажу вам об одной гончей. Эх и собака была! До сих пор так и стоит перед глазами...

Вы, случаем, не знаете Федотова? Охотник в наших краях известный. А какие чучела птиц и зверей делал!

Так вот что с этим Федотовым случилось. Вернулся он в один лихой день с охоты, снял с плеча ружье, сел отдохнуть возле дома на лавку, потрепал за ухом своего Трубача, да вдруг схватился за сердце и съехал с лавки на землю.

Жил он с матерью. Остались после него лишь ружье да хорошо натасканная русская гончая.

Мне давно хотелось иметь гончую. Собирался взять щенка да натаскать, но времени свободного мало. Сами знаете — людей в колхозе не хватает, вот я и кручусь — то на тракторе, то на комбайне. И решил я купить у старухи собаку. Выждал время после похорон и отправился. Дорога к дому Федотовых проходит мимо старого, заросшего березами кладбища. Поравнялся я с ним и вижу сквозь деревянную ограду собаку. Пригляделся, а это Трубач. Я его сразу узнал: рослый, окрас рыже-багряный, с белой отметиной на груди. Смотрю, стоит около свежего могильного холмика и обнюхивает припорошенные снегом венки.

Я окликнул, Трубач поднял голову, уныло посмотрел на меня и затрусил к дому. Я даже своим глазам не поверил: неужто, думаю, навещает могилу хозяина. Знакомых порасспросил. Те говорят — точно, сами не раз замечали.

Подхожу, значит, я к дому старухи, а навстречу мне мужик, небольшого роста, в полушубке, хмурый, небритый, по прозвищу Скула. У него в самом деле челюсть набок — в молодости, говорят, драчлив больно был. «Здорово, - говорю, — Митрич! Чего такой невеселый?» Он только сплюнул в ответ: «Старая карга собаку не отдает. Сродственники - они порой хуже чужих. С чужими скорее договоришься».

Смекнул я, что он за Трубачом приходил, но спокойно так говорю: «А тебе бы даром...» — «Какое даром, — вскипел он. Деньги хорошие даю, не постою, поскольку гончаку цены нет. Но бабка Липа и слушать не хочет, говорит, память о сыне».

Я повернул от дома и виду не подал, зачем приходил. А потом раза три подступал к старухе — куплю, мол, твоего гончака, но она наотрез отказывала. И я, наконец, понял, что ходить за Трубачом бесполезно. Ведь не все продается.

Шел я как-то с базара и вижу: ребятишки играют на пруду, на льду. И с ними Трубач бегает. Подхожу. Стоит мальчонка в пальто не по росту, гладит собаку. А Трубач потянулся к нему и вдруг лизнул мальчугану запачканный нос. «Вот так нянька!" - рассмеялся я. И так мне эта собака пришлась по сердцу, что решил еще раз попытать счастья и уговорить старуху продать собаку. Но идти не пришлось.

На другой же день сижу я после работы дома, пью чай. Случайно глянул в окно и глазам не поверил: идет к крыльцу сгорбленная баба Липа и ведет на поводке Трубача. Я, как был в рубахе, выскочил на мороз. «Надумала?» — кричу. Старуха только рукой махнула. Впустил их поскорей в дом. Собаке щей налил полную миску, старухе банку вишневого варенья откупорил. Попивает бабка чай и рассказывает: «Шибко скучает Трубач и ест мало, изветошал, жалко его. Ма-а-хоньким взял его сынок покойный. С пальца кормил, окунал палец в молоко...» Тут я говорю ей: «На охоте со мной не заскучает. А двор у меня просторный и кормить буду вволю». — «Кабы не знала, - твечает, — что отдаю его в хорошие руки, так не привела бы... Бери, — говорит, — свое счастье. Мужик ты самостоятельный, не то что Митрич. Был вчерась: не продашь мне, говорит, собаку, все равно ее кто-нибудь украдет. Сам же, окаянный, и украдет. Не люблю я его, хоть и родственник».

Заплатил я старухе деньги, проводил до дому, все честь-честью. Сколотил в сарае конуру, соломы набросал. Но Трубач вначале рычал на меня, не давался гладить. Я целую неделю не отходил от него, кормил, поил. Признал-таки меня.

И до чего Трубач умен был! Не надо мне бегать по лесу да порскать, не надо рвать телогрейку сучками - спущу его с поводка, иду потихоньку, слушаю и потрубливаю в рог — ту-ру, ту-ру! И по его голосу соображаю, какие он следы нашел: заячьи ли, лисьи ли. Голос у него певучий, звучный — далеко слышно. Впрямь как труба. Случалось, Трубач распутает такие лисьи наброды, что диву даешься. Возьмет верный след, подаст свое «там! там!» — и пошел. Если сел кумушке на пятки, — умрет, а не отступится. Я еле поспеваю за ним на лыжах, срезаю круги, слушаю гон. И меня это так захватит, что, когда вскину на плечо убитую лису, очнусь и стряхну с себя иней, уже смеркается. Оглянусь, а лес кругом незнакомый, и сколько верст мы с Трубачом отмахали — леший их знает.

Так бы мы вольготно и жили, да вмешался в нашу судьбу Скула. Как-то я принес сдавать пушнину: штук пять лисьих шкурок, с десяток заячьих. Вижу, у прилавка Скула деньги получает — одну лисицу капканом добыл. Как выложил я из мешка свою добычу, Скула разгорелся от зависти и ко мне: «На чужой спине ты, Николка, счастье нашел. Мои бы это шкурки-то были!" - «Как твои?» — оторопел я. А он с обидой отвечает: «Не прикидывайся дураком, вспомни, у кого ты такую золотую собаку из рук перехватил? — И зашипел сквозь зубы: — Ну, погоди, встретишься ты мне на узенькой дорожке».

Я только отмахнулся: «Не пугай!» А вскоре и забыл про угрозу.

А столкнуться мне с ним пришлось в лесу. Слышу, невдалеке потрублива-ет кто-то в рог. Я всех наших охотников знаю. Думаю, поеду навстречу, спы-таю, какова у людей охота нынче, если своя неудачна. Выезжаю на поляну и вижу — мелькнул в осиннике знакомый полушубок Скулы. Он спешит куда-то с ружьем и мешком за плечами. Лыжня шла по свежему лосиному следу. И тут я вспомнил, что неделю назад в этом же осиннике Трубач нашел в снегу мерзлую, всю в крови, шкуру лося. Не иначе, как дело рук Скулы.

«Нет, - думаю, — не к себе в огород за редиской пришел, не дам я тебе безобразничать в лесу, не дам губить лося». Взял собаку на поводок и не спеша пошел по лыжне. Слышу, трубит он, а вскоре к его лыжне подошла вторая — в одиночку на такое дело не ходят.

Шел я за ними до самого Горелого болота. Оно в низине и заросло молодняком. Вижу, лыжня идет круг болота. Обогнул и я. Выходных следов нет, — значит, зверь здесь. Обложили. Теперь известное дело: один будет по следу выгонять, а второй затаится у лаза, там сохатый скорее всего стронется.

Хотел было я выстрелить, спугнуть лося и помешать браконьерам. Поднял ружье, но раздумал — сегодня помешаю, так они завтра другого лося возьмут: дело-то ведь манкое, не трудись, не выкармливай скотину, пальнул - и с мясом. «Нет, — думаю, — надо воров ловить на месте преступления».

Прикинул я направление ветра. Скорее всего лось пойдет из болота, по просеке. Туда, наверное, один из браконьеров и пошел. Там и застану. Тороплюсь, дело к вечеру. Ворам сумерки на руку, а мне, прямо признаюсь, боязно стало: их двое — пристукнут, ни одна душа не узнает. Бывало ведь такое — в инспекторов и то стреляли, а я всего-навсего общественник, да и ружье-то дробью заряжено. Хотел даже повернуть назад. И вдруг разозлился на свою слабость — на фронте был, в левой ноге немецкий осколок до сих пор сидит, неужто этих сробел? Да и Трубач со мной.

Бегу я на лыжах, снег глубокий, проваливаюсь, рубаха на спине взмокла. И Трубач мешает, рвется с поводка — чует неладное. Спустить его нельзя — спугнет, испортит дело. Слышу близкий выстрел. Не успел! Бегу. Вот уже расступились деревья — и я на просеке. Вижу, как тяжело уходит раненый зверь, рогов нет — по самке стрелял, гад! Через минуту снова, уже в отдалении, сухо щелкнул выстрел. Лосиха ткнулась мордой в снег и замерла. Из кустов, весело поигрывая ружьем, выскочил Скула.

Я побежал наперерез. «Стой!» — кричу. Он оглянулся, втянул голову в плечи и юркнул с просеки за деревья. Я за ним. Собаку бы натравить на него, но я вгорячах не сообразил. Лыжи он еще раньше снял, и теперь бежать ему трудно — снегу много. Бежал он недолго, упал, пополз на четвереньках. Совсем немного, и я схватил бы его, да зацепился лыжей за сук и очутился в снегу. Барахтаюсь, а сразу встать не могу. Ноги переплелись, вдобавок ременный поводок от собаки руку затянул. Приподнялся Скула, испуганный, злобный. Я снял лыжи и тоже встал, пытаюсь распутать поводок с руки и слышу вдали крик: «Митрич, бей его!» Это ко мне бежит долговязый парень. Вижу, Скула уже ружье поднимает. Жутко глянули на меня два черных ствола. Сейчас грянет жаканом в упор. Щелкнул на взводе курок. Но тут зарычал мой Трубач, рванул поводок, я упал в снег, это и спасло. Раздался выстрел, пуля просвистела мимо. Секунда — и Трубач вцепился в браконьера, я только и успел заметить, как мелькнули рыжие лапы и фонтаном взметнулся снег. Я вскочил, прыгнул, вырвал ружье у Скулы, двинул ему в морду, он полетел в сугроб. А второй браконьер уже близко: ружье наперевес, а мое-то в снегу. «Трубач, возьми!» — кричу и рукой показываю. Он все понял сразу, спаситель мой.

Бросился. А долговязый на бегу приложился и - бах! — по собаке. Промахнулся второпях. Бьет из второго ствола. Трубач споткнулся, но не упал, а подлетел, повис на руке, и они покатились в снег. Я подбежал, поднял ружье, выхватил у долговязого нож из-за голенища, оттащил собаку. А Трубач вдруг обмяк, лег на снег и тихо заскулил. Из пасти у него хлынула, задымилась кровь. Он дернулся раз-другой, вытянулся и застыл.

Вскинул я на плечи три ружья, приказал браконьерам идти вперед и погнал их в милицию.
Судили их, да только Трубача уж не вернешь.

Да... Было у меня собак... А эта до сих пор так и стоит перед глазами.

Автор Василий Костин


Охрана, охота, воспроизведение животных
При перепечати инфо с sk.kg гиперссылка на источник обязательна. Яндекс.Метрика