Охрана, воспроизведение и охота на птиц и животных нашей природы




Охрана, воспроизведение и охота на птиц и животных нашей природы

В питомнике обезьян. Забавные малыши

Ясли для обезьяньих малышей — это просторная, очень светлая комната. В ней стоят клетки-кроватки, то есть ящики с сетчатой стенкой. В этих ящиках и помещаются малыши.

В ясли обычно попадают те детеныши, у которых заболела мать. В то время, когда я был в питомнике, ясли почти пусто­вали: в них сидели всего три детеныша.

Когда мы с Людмилой Викторовной подошли к клеточкам, их обитатели отнеслись к нам весьма недружелюбно. Они вскочили с постелей и забились в углы. При этом малыши утащили с собой свои простынки и крепко-крепко прижали к груди, буд­то боялись, что мы их отнимем.

— Это у них обычное явление, — сказала Людмила Викто­ровна. — Когда детеныш впервые попадает в ясли, его сейчас же обмоют теплойводой и завернут в простынку, запеленают, как ребенка. Вот он и привыкает к своей пеленочке. Ведь она его согревает, к ней он и прижимается, будто к матери. Знаете, у нас был однажды детеныш зеленой мартышки — крохотныйтакой. Звали его Кедрик. Так он сам себя запеленывал.

— Как так? — изумился я.

— А вот как: ляжет, бывало, на свою простынку, ухватитсяза еекрай и быстро-быстро завернется, как в трубочку. Только кончик носа да хвост наружу торчат.

— А вы сами ухаживали за малышами? — спросил я.

— Еще бы! Я с ними очень много возилась.

— Ну, так расскажите мне про вашего самого любимого.

Людмила Викторовна развела руками.

— Да они все такие чудесные, не знаешь, какой и лучше. — Она немного задумалась и, вдруг улыбнувшись, добавила: — Нет, все-таки лучше моего Амки, пожалуй, никого не было.

— Ну, вот про него и расскажите, — обрадовался я.

— Тогда слушайте все по порядку, — начала Людмила Викторовна. — У нас в питомнике была самочка-макака, по кличке Хризантема. У нее родился детеныш, а через месяц Хризан­тема тяжело заболела. Малыша пришлось отнять и поместить на воспитание в ясли. Ухаживать за ним поручили мне. Назва­ли мы его Амкой. Он был так мал, что мог уместиться у меня на ладони, даже на спичечной коробке свободно сидел. Нужно сознаться, что Амка был удивительно некрасив: почти весь го­лый, только немножко черной шерстки на спине да на голове. Но зато на голове волосы торчали на две стороны, будто их на пробор расчесали.

Первые дни, когда Амку отняли от матери и принесли в ясли, он очень скучал. Вы даже представить себе не можете, какая у него была грустная мордочка. Сядет, бывало, в уголок клетки, сложит губы трубочкой и тихонько тоскливо укает: «У-у-у-у...» А глазки такие печальные, будто вот-вот заплачет.

Невозможно было смотреть на него и слушать его уканье. Бывало, кто только дежурит в яслях, сейчас же берет его к себе на руки. А он ухватится ручонками за халат, прижмется близко-близко и успокоится.

Так и вырос совсем ручной и очень ласковый. К счастью, Амка тосковал по своей матери совсем недолго. Скоро он успо­коился, привык к людям и повеселел.

А сколько интересного и забавного мне удалось подметить, наблюдая за ним... Ну, прежде всего Амка был страшный соб­ственник. Когда он попал в ясли, была зима. Малышам в клет­ки клали матрасик, резиновую грелку с теплойводой и все этозастилали простынкой, а сверху детенышей укрывали теплым одеяльцем.

Вот Амка лежит на грелке, под одеяльцем, и сосет соску - пустышку. Если его в это время попытаться взять на руки, он старается захватить с собой все имущество: простынку, грелку, одеяльце, даже матрасик, — ничего оставлять не хочет, все та­щит! А сам сердится, кричит. И, вы знаете, крик-токакой у него был забавный, будто он вас прогнать хочет. Ясно-ясно так вы­говаривает: «Уиди, уиди! Пусти, пусти!»

А один раз совсем потеха вышла... — Людмила Викторовна приостановилась и, улыбаясь, взглянула на меня. — Только вы не подумайте, что это я присочинила. К счастью, все наши сотрудники тогда в яслях были и тоже слышали... Пришел к нам в гости кто-то из посторонних. Амка в это время лежал, отдыхал в своей кроватке. Наш гость захотел его приласкать. Только попытался взять на руки, Амка как вцепится в свое добро да как запищит на всю комнату: «Уйди! Уйди-ти-и-и-и! Пусти-ти-и-и-и!..»

«Ишь, какой вежливый, — изумился гость, — даже на «вы» разговаривает». Конечно, ни о какой вежливости Амка и по­нятия не имел, просто пищал от злости. Но уж больно забавно это у него получилось, будто и впрямь с чужим человеком на «вы» разговаривал.

Очень интересно у него с едой выходило. Кормили мы малышей молоком через соску. В молоко перед кормлением по­сыпали сахар. Амка, видимо, все это заприметил. Вот однажды дают ему молоко. Он схватил соску в рот, потянул из нее да вдруг как выплюнет — ни за что больше сосать не хочет. В чем тут дело? Попробовали на ложечку. Оказывается, молоко не сладкое, сахару позабыли подсыпать. Всыпали ложку, даем — опять не берет. Может, еще не сладко? Всыпали вторую. Вот тогда засосал с удовольствием. С тех пор так и следит, бывало, не мало ли сахару насыпаем. Если видит, что мало, ни за что даже пробовать не станет. За это мы его «дегустатором» про­звали.

Вообще с Амкои без конца было всяких потешных приклю­чении. Помню, однажды гулял он по столу. А дело было зимой, Амка разгуливал в зеленом теплом халатике. Прямо жи­вая игрушка!

Вдруг я слышу отчаянный писк. Гляжу, Амка сидит на краю стола, тянет ко мне ручонки, пищит, а потом начинает ладош­ками бить себя по щеке. Я подошла к нему, а он пальцами себе в рот тычет, словно что-то показывает. Говорю ему: «Ну-ка, покажи, что у тебя там случилось». Отвернула ему губу, гля­жу — у него камешек между десной и зубом застрял. Начала его вынимать. Амка сидит тихонько. Вынула, показываю ему. «Разве можно, — говорю, — всякую гадость в рот тащить?» Он как будто все понимает, сердито так на камень взглянул и прочь отвернулся: «Нечего, мол, показывать, сам знаю». А ведь и впрямь молодчина: позвал меня, показал, что у него во рту что-то застряло, и дал вытащить, и не сопротивлялся даже.

А то один раз в клетку к Амке влетела бабочка. Амка ею очень заинтересовался, потянулся мордочкой, хотел понюхать. В это время бабочка как затрепещет крылышками, как заще­кочет Амкин нос, и пыльца с крыльев ему, наверно, в ноздри попала. Отскочил Амка, начал свой носик лапами чистить, а мордочка такая брезгливая, недовольная. С тех пор стойло только Амке увидеть, что летит бабочка или другое крупное насекомое, он сразу — бежать и уже заранее начинает свой но­сик чистить...

В яслях, кроме Амки, находились тогда и другие обезьяньи малыши. Очень интересно было наблюдать, как они друг к другу относятся. Обычно, как и у взрослых обезьян, одни малы­ши, более крупные и сильные, опекают тех, кто послабее, нянчат их, таскают на себе. Такое опекунство можно было отлично наблюдать у макаки-лапундра Лимона по отношению к Амке.

Лимон был много крупнее и сильнее Амки. Когда их выпу­скали из клетки погулять, они охотно играли вместе и наконец так подружились, что буквально не хотели минуты оставаться друг без друга. Тогда их решили посадить в одну клетку. И тут друзья ужились очень дружно, но только Амка уж слишком злоупотреблял своими нежностями — прямо замучил Лимона, целые дни висел на нем. Прицепится, бывало, и не оторвешь.

Обычно Лимон к этому относился вполне спокойно и безропот­но таскал на себе своего крохотного приятеля. Но всему быва­ют границы, даже терпению Лимона, однако Амка этого и знать не хотел.

Ночью дежурная няня вдруг слышит в обезьяньей клетке какую-то возню, стоны. Бежит взглянуть и видит: Амка так крепко обнял Лимона, что просто душит его. Лимон от таких объятий пришел в бешенство, мечется по клетке, ударяется головой об пол, старается оторвать от себя приятеля, но Амка еще крепче обнимает и душит его. Еле-еле его оторвали. При­шлось рассадить в разные клетки. Амка страшно негодовал, орал, требовал, чтобы его пустили к Лимону. А тот, несчастный, прямо без сил повалился на подстилку и заснул мертвым сном. Но уже наутро оба забыли ночное происшествие и вновь подружились. Уселись у решетки, протянули друг другу лапы, гла­дили, ласкали один другого. Опять их посадили вместе, и теперь уже внимательно следили за тем, чтобы Амка не слишком тиранил Лимона.

— А к людям как малыши относились? — спросил я. — Различали, кто свои, кто чужой?

— Еще бы! — воскликнула Людмила Викторовна. — Не только различали, но у каждого была своя любимая няня. По­мню, один раз стали мы в кружок вокруг стола, а на стол ма­лыша посадили. К кому он пойдет?

Первую секунду — полное недоумение: кругом няни, все в белых халатах, в белых косынках, все как будто на одно лицо. Но это только секунда, а в следующую малыш уже стремглав понесся именно к своей любимице, прыгнул и уцепился всеми четырьмя лапами за халат, — значит, узнал.

Конечно, такая любовь не случайна. Малыш привязывается именно к тому, кто его больше ласкает, балует, чаще возится с ним. Приходит в ясли дежурная няня. Все малыши радуются, тянутся к ней, но один какой-нибудь особенно неистовствует, прямо готов сквозь прутья клетки пролезть, — значит, пришла его самая любимая.

Но вот в комнату вошел врач — картина совсем иная: малы­ши сразу попрятались в дальние уголки, прижали к груди про­стынки и враждебно покрикивают: «Ак-ак-ак!» Врача все по­баиваются. Да как же и не бояться, когда он сует в рот невкус­ные лекарства, выслушивает, выстукивает, а поиграть с трубочкой, с молоточком никогда не даст. Его никто не любит.

А однажды, помню, задумали мы показать кому-нибудь из малышей разные фотокарточки. Разглядит он, кто на них снят, или нет? Был у нас тогда в яслях павиан-гамадрил Тырка-Богатырка. Ему-то мы их и показывали. Дали фотокарточку любимой им няни Зои. Тырка внимательно поглядел на нее и вдруг радостно запищал, стал тянуться к ней лапками, будто узнал свою любимицу. Но мы еще не могли решить, в чем тут дело: узнал ли он Зою или просто тянется к интересной картинке. Тогда мы вместо этой карточки показали ему другую, порт­рет врача... — Людмила Викторовна невольно рассмеялась.— Вы только поглядели бы, что из этого получилось! Сперва Тыр­ка бросился к фотокарточке, потом, очевидно, увидел, что карточка не та, отскочил прочь и «заакал»: «Ак-ак-ак!..»

Мы убрали ее и опять показали Зоину. Тырка обрадовался, даже губами зачмокал от удовольствия. Конечно, трудно ска­зать, что уж он там разглядел на фотокарточках, но несомнен­но одно: он отлично их различал и относился к каждой совсем по-разному. Вообще хороший был малыш: смышленый, ловкий и по-своему очень красивый. Мы его и прозвали Тырка-Богатырка.

— А как он попал к вам в ясли? — поинтересовался я. — У него тоже мать заболела?

— Нет, другая история вышла, — ответила Людмила Вик­торовна. — Дело было так: сидели в клетке две самки. Одна была за главную, а другая подчиненная. У подчиненной родился малыш. Главная его сейчас же отобрала себе. Пришлось вмешаться, отнять у нее детеныша и вернуть матери, но та уже не захотела его принять. Тогда-то его и передали в ясли... Чу­десное было создание! Мы с ним все очень много возились. Когда ему исполнился год, даже устроили день его рождения. К этому дню выпустили специальную стенгазету и испекли пи­рог.

А одна из обезьяньих нянь, Ирма Карловна, сделала Тыркеподарок: подарила ему детское металлическое ведерочко для песка.

Такому подарку Тырка очень обрадовался. Он целый день не расставался с этим ведерком: таскал его за дужку, лазил с ним по клетке. Потом случайно заглянул в блестящее донышко, а там, как в зеркальце, его мордочка. Тырка страшно заинте­ресовался: начал разглядывать себя, строить рожицы, целый день возился с подарком, даже уснул, не выпуская его из рук. Вообще подарок удался на славу. С этим ведерком Тырка об­ращался очень бережно: не ломал его, играл с ним не меньше полугода.

Пока Людмила Викторовна рассказывала мне все эти исто­рии, в яслях наступил час обеда. Пришла обезьянья няня кор­мить малышей.

Как только она вошла в комнату, все три детеныша броси­лись к передней стенке своих клеточек, выражая явную ра­дость.

Няня поласкала каждого, потом налила в пузырек уже за­ранее приготовленное молоко с рисовым отваром и открыла одну из клеточек.

Через секунду малыш уже сидел на коленях у своей воспи­тательницы и с аппетитом пил молоко из соски. А в это время другие малыши беспокойно прыгали взад и вперед по клетке, требуя, чтобы их тоже взяли на руки и покормили.

— Не сердитесь, не сердитесь! — ласково говорила им ня­ня. — Не могу же я вас всех сразу кормить. Сейчас и вы полу­чите.

После еды все малыши улеглись отдыхать.

— Сейчас у них тихий час, — улыбаясь, сказала няня.

Мы осторожно вышли из комнаты, чтобы не беспокоить вос­питанников этих удивительных яслей.

Просмотреть Аренду элитных квартир в Бишкеке и выбрать подходящее жилье.

Охрана, охота, воспроизведение животных
При перепечати инфо с sk.kg гиперссылка на источник обязательна. Яндекс.Метрика