Охрана, воспроизведение и охота на птиц и животных нашей природы




Охрана, воспроизведение и охота на птиц и животных нашей природы

В заполярье. За гагачьими яйцами

Проба инкубатора удалась на славу: он отлично прогревал­ся и держал ровную температуру. На радостях мы все уселись закусывать, потому что за хлопотами не ели целый день.

Николаи был очень оживлен.

— А что, товарищи, не поехать ли нам сегодня же за га­гачьими яйцами для инкубатора? — предложил он.

Вот это мне было по душе: я ведь еще не видел ни гаг, ни их гнезд. Несмотря на усталость, я сразу же согласился. Все поддержали Колино предложение. Случайно я взглянул на часы:

— Куда же мы собираемся? Уже десять часов вечера, поздно.

Наташа и Рая посмотрели на меня и рассмеялись. Ах да, я ведь совсем и забыл, что ночи летом здесь вовсе нет! К этому сразу привыкнуть нелегко. Невольно по привычке делишь вре­мя на день и ночь. А как это хорошо, что ты не связан в своих действиях временем: можешь, если хочешь, работать двадцать четыре часа, а потом в любое время ложись на мягкий, душистый мох и спи.

Мы нагрузили бот фанерными ящиками, так что и самим почти негде было сесть.

— Зачем же так много ящиков? — спросил я. — Ведь мы не за шишками в лес едем, а за гагачьими яйцами.

— А я думаю, как бы маловато не оказалось, — ответил Николай.

Мы тронулись в путь.

Ветер стих. Залив совсем замер: ни волнения, ни ряби. Се­верная ночь. Сколько я ни представлял себе ее по описаниям, и все-таки на самом деле она совсем иная. Да и вообще — ка­кая же это ночь, если светит солнце, если не спят птицы! Белые чайки по-прежнему кружат над водой, протяжно стонут на от­мелях. Длинноносые кулики-сороки с писком летают над луда­ми, садятся на огромные серые камни у самой воды и зами­рают, свесив своидлинный красноватый клюв. Птицы не спят. Им вовсе нет дела до того, что скоро полночь.

Над заливом, над скалистыми лудами, над всем краем по-прежнему тихо горит голубой северный день, такой же спокой­ный и ясный, как это море и небо над ним, как сам Север.

Я никогда не видел такой чистоты красок. Вон позади нас, далеко-далеко на горизонте, синеет какая-то полоска. Что это, облачко или островок на море? Всматриваюсь... Да это же струйка дыма от нашего мотора расплылась и застыла в воз­духе!

Впереди показывается лесистый остров. Гляжу и не могу понять: что это такое? Остров висит в воздухе, а под ним опро­кинулся и так же повис в воздухе другойтакой же остров. Нет, это не мираж, это море и небо настолько прозрачны, что совершенно слились в бесконечной голубизне. Исчезла граница меж­ду землей и небом, больше нет ни воздуха, ни воды — есть только эта голубая, прозрачная даль и в ней сказочный воз­душный остров с его двойными очертаниями скал и двувершинными соснами и елями.

Мы подплыли ближе. Вдруг нижняя, опрокинутая часть острова дрогнула, заколебалась и наконец вдребезги разбилась на голубые осколки. Легкие всплески волн от подходящего бо­та лизнули береговые камни. Дрогнула водная гладь и вмиг отделилась от неба — и остров уже не висит в воздухе, а спокойно и величественно возвышается над водой.

Мы причалили к берегу и по мокрым, скользким камням перебрались на песчаную отмель.

— Вот теперь можно и за сбор яиц приниматься! — весело сказал Николай.

Но мне все еще было не совсем ясно, зачем нужно выби­рать яйца из гагачьих гнезд и класть их в инкубатор. Я спросил Колю, почему он думает, что инкубатор лучше выведет гагачат, чем это сделали бы сами гаги.

— А я вовсе этого и не думаю, — ответил он. — Тут вот в чем дело: если у гаги выбрать из гнезда первую кладку яиц, она обычно откладывает вторую. Я и хочу попробовать от одной и той же птицы получить вместо одного два выводка. Первую кладку яиц мы заберем для инкубатора, а в это время гаги на­несут новые яйца и сами выведут гагачат. Если все удастся так, как я рассчитываю, мы сможем примерно вдвое увеличить количество птенцов. Для гагачьих хозяйств такой опыт может быть весьма полезен. Ведь эти ценные птицы очень истреблены.

— А кто же будет воспитывать наших гагачат?

— Ну, за этим дело не станет, гаги отлично принимают к своему выводку чужих гагачат. Скоро сами увидите: где-нибудь в заливчике плавают вместе две—три мамаши, а кругом них целый детский сад. Тут и большие и маленькие...

Вот теперь и мне стала вполне ясна наша задача. Я уже без всякого угрызения совести смогу выбирать яйца из гага­чьих гнезд. Вместо яиц мы ведь вернем гагам их же собствен­ных пушистых птенцов.

А может быть, мы выведем их даже лучше, чем сами гаги. Ведь нам не помешают ни холод, ни снег, ни какие-нибудь другие капризы природы, от которых здесь гибнет немало выводков дикой птицы.

Мне казалось, что гагачьи яйца нужно искать на берегу, возле воды. Ведь гаги — это морские птицы, где ж им иначе и гнездиться!

Но мои спутники направились от берега прямо в лес. Я спросил Ивана Галактионовича, где мы будем искать гагачьи гнезда.

— В лесу, — спокойно ответил он.

В старом ельнике мы разошлись в разные стороны.

Раздвигая ветки, я пробирался меж кустов. Сваленные полусгнившие стволы деревьев повсюду преграждали путь. А вот и полянка, густо поросшая брусничником.

На полянку вышел Иван Галактионович.

— A-а, ягодки! — сказал он, сгребая на ходу целую горсть переспелой красной брусники и отправляя ее в рот. — Сладкие, томленые. Всю зиму под снегом томились.

Я смотрел и не верил глазам: кругом все было красно от прошлогодней брусники, и даже некому полакомиться этой бла­годатью.

— Иван Галактионович, а где же гагачьи гнезда?

Вдруг вместо ответа он поднял руку, поманил меня к себе и показал на старую свалившуюся ель.

Я осторожно подошел.

Возле ствола среди моха и набросанных веток что-то пе­стрело. Я, как охотник, сразу подметил: что-то живое.

Подкрался ближе, при­сматриваюсь: под густыми ветками притаилась боль­шая бурая утка. Она втянула шею и плотно прижала к спине голову. Сидит — не шевельнется. Пройдешь ря­дом — и не заметишь. Только глазок, круглый и живой, внимательно следит за наши­ми движениями.

— Гага? — вопросительно прошептал я.

— Гага, — так же тихо ответил Иван Галактионович.— Ты к ней полегоньку отсюда подходи, а я с другой стороны.

И вот мы тихонько крадемся к добыче. Все ближе и ближе. Но почему же она не взлетает? Ведь она видит нас. Какая си­ла приковала к земле эту дикую птицу?

Мы уже совсем близко. От волнения у меня захватывает дух. Я протягиваю сквозь ветви руки. Вдруг — громкий треск, хлопанье крыльев. Невольно отскакиваю. Большая птица от­чаянно мечется по земле, стараясь выбраться из-под ветвей, а за нею следом, без шапки, растопырив руки, гонится, спотыка­ясь о ветки, Иван Галактионович:

— Попалась, теперь не уйдешь!

Иван Галактионович вылезает, прижимая к груди гагу.

— Вот она! — торжествует он.

Лицо его изодрано, в крови, но сияет гордостью. Это пер­вая наша добыча.

Подошел Николаи, погладил пойманную птицу:

— Всю зиму вас, утюшки, не видал, соскучился!

Мы окольцевали гагу — надели ей на лапку, как браслет, легкое алюминиевое колечко с номером.

Иван Галактионович уже собрался отпустить пленницу на свободу, но я попросил подождать. Мне хотелось в память этой необыкновенной охоты сфотографировать Ивана Галактионо­вича с его добычей. Вот замечательный момент: Иван Галактионович немножко наклонился и смотрит на гагу, а та — на него, как будто разговаривают.

— Уть-уть-уть-уть... — нежно зовет Иван Галактионович, еще ниже склоняясь к гаге.

А она, совсем как ручная, тоже поднимает голову и тянет­ся к нему.

Навожу аппарат...

— Ай-ай-ай!

Гага хватает клювом за нос своего ловца.

Иван Галактионович вопит, трясет головой; гага машет крыльями. Я щелкнул затвором и запечатлел эту замечатель­ную сценку.

Мы кое-как освободили из цепкого утиного клюва нос неза­дачливого охотника и посадили гагу на землю. Она огляделась, потом приподнялась на лапы и тяжело побежала, хлопая крыльями. Только отбежав на другой конец поляны, птица с шумом взлетела и понеслась туда, где между редкими стволами синел морской залив.

Я заглянул под ель. На земле, среди травы и моха, видне­лось гнездо с пятью крупными зеленовато-серыми яйцами. Оно все было сделано из мягчайшего пуха. Я взял его пальцами. Вот этот замечательный пух — самыйлегкий, самый теплый на свете! Недаром он так высоко ценится, и не случайно одежда полярных исследователей, летчиков, мореплавателей — всех, кому приходится бороться с северной стужей, — делается на гагачьем пуху.

Гагачии пух — изумительное произведение природы. Он окутывает тело птицы, не давая ей замерзнуть в мороз. Ведь гаги не улетают зимовать на юг, а только откочевывают в не­замерзающие части моря, чтобы весной вновь вернуться на прежние места гнездовий. И тут инстинкт материнства застав­ляет птицу выщипывать клювом пух из собственной груди и выстилать им гнездо. Прежде чем покинуть его, чтобы покормиться на море, гага бережно укрывает своияйца пухом. Те­перь она может свободно оставить их даже на несколько ча­сов — драгоценный пух сохранит яйцам тепло. Кроме того, пух еще и скроет их от глаз врага: на пестром фоне земли светлые яйца были бы очень заметны. В лесу их сразу бы нашли и рас­клевали главные враги гаг — вороны, а если гагачье гнездо свито на открытом берегу, яйцами полакомились бы чайки. Но укрытые бурым пухом яйца пернатым грабителям трудно раз­глядеть.

Люди раньше не только собирали гагачий пух в гнездах, но нередко убивали и самих гаг, чтобы ощипать их. И вот что лю­бопытно: пух, выщипанныйсамой гагой для гнезда, и пух, ощи­панный людьми с убитой птицы, отличаются по своим каче­ствам: «живой» пух лучше, теплее «мертвого». Меня радует этот факт — торжество жизни над смертью. Да как же и может быть иначе: ведь гагачий пух предназначен самой природой для поддержания новой, нарождающейся жизни.

Мы выстлали отделения одного из ящиков гагачьим пухом и положили туда взятые нами яйца. Оставшийся в гнезде пух Николаи тоже забрал.

— А зачем вы берете весь пух? — спросил я. — Ведь гага будет класть в это гнездо вторую кладку.

— Нет. Если мы у нее взяли яйца, она это гнездо бросит и сделает себе новое. Только в том пуха будет уже значительно меньше. По этому признаку можно отличить гнездо первой кладки от повторной.

— А хватит во втором гнезде пуха, чтобы согреть яйца?

— Конечно, хватит.

Покончив с гнездом, мы отправились дальше. Только отошли шагов пять, гляжу — в кустах сидит вторая гага. Стал под­крадываться к ней, хотел один поймать. Вдруг у самых ног как затрещит, захлопает... Третья взлетела. Я чуть на нее не наступил. Вот ведь как затаилась! А за кустами снова шум — еще одну поймали.

Где-то в лесу кричит Наташа — просит дать ей щипцы, чтобы окольцевать птицу. Они с Ириной тоже поймали гагу.

Теперь я и сам увидел, что мы скоро наполним яйцами всенаши ящики. При желании можно было бы набрать яиц и во много раз больше — ведь мы только с самого края обшарили прибрежную часть леса. Гаг было так много, что отыскивание их гнезд потеряло для меня интерес.

Но мне было любопытно узнать, далеко ли от берега моря гаги устраивают свои гнезда.

Я направился по лесу в глубь острова и больше не ловил гаг и не собирал их яйца, а только отмечал си­дящих на гнездах птиц. По­следнее гнездо нашел при­мерно метрах в трехстах от берега; дальше гнезд не по­падалось.

Вдруг из-под ног у меня с шумом взлетела большая птица. Блеснув на солнце иссиня-черным пером, она скрылась в кустах. Это петух, тетерев. Эх, ружье бы!.. Впро­чем, здесь, в заповеднике, стрелять нельзя.

Кто-то, потрескивая валежником, шел мне навстречу. Я приостановился. Из-за кустов показалась бурая спина коровы. Она, верно, паслась в лесу. Ветви раздвинулись; корова проби­ралась сквозь кусты на полянку.

Но откуда же она здесь взялась? Ведь на этом острове ни­кто не живет. Я замер. Корова высунула из зеленых ветвей свою горбоносую, длинную, как у лошади, морду с большими ушами. Да ведь это лосиха! Возле нее из кустов выглядывал такой же лопоухий рыжий лосенок.

Я не шевелился, но лосиха уже заметила меня. Она вскину­ла голову, насторожилась. Секунда — и огромный зверь, сделав скачок, скрылся в кустах. Лосенок тоже исчез. По лесу слы­шался удаляющийся треск сучьев.

Все стихло. Я поспешил обратно к своим, чтобы рассказать о встрече.


Охрана, охота, воспроизведение животных
При перепечати инфо с sk.kg гиперссылка на источник обязательна. Яндекс.Метрика