Охрана, воспроизведение и охота на птиц и животных нашей природы




Охрана, воспроизведение и охота на птиц и животных нашей природы

У четвероногих строителей. Из прошлого

На следующий день, прежде чем отправиться осматривать бобровую ферму, я решил сначала зайти к заведующему науч­ной частью заповедника и попросить его рассказать мне об этой ферме.

— Да что же вам рассказывать? Ничего достопримечатель­ного у нас, кажется, не было и нет. Работаем, разводим бобров, вот и все, — ответил мне Леонид Сергеевич.

— Нет, не все, — возразил я. — Ведь не всегда же эта ферма существовала. Когда-то вы ее организовали, с чего-то нача­ли работу, приручали бобров, учились ухаживать за ними... Вот об этом и расскажите, пожалуйста.

— Давненько все это было-то, — улыбнувшись, сказал Леонид Сергеевич. — Уж я и не упомню всего... Ну что же, попробую, расскажу о том, что припомню... — Он помолчал минуту, видимо собираясь с мыслями, и потом начал: — Орга­низовали мы бобровую ферму еще в 1932 году, скоро уже двадцатипятилетие праздновать будем. Тогда Наркомвнешторг закупил в Америке пять бобров. Всех этих животных решили передать нам. Выпускать их прямо в речку, конечно, не имело смысла. Они бы там незаметно исчезли среди местного пого­ловья. Да и трудновато пришлось бы им на новом месте — ведь бобры не больно пускают пришельцев на обжитые ими места. Значит, нужно было их в клетках держать. А как к этому приступить, неизвестно. У самих опыта еще не было никакого, ив иностранной литературе тоже данных не имелось. Ведь за границей бобров в основном разводят в естественных условиях. Ну, мы все-таки решились на пробу. А проба была не из деше­вых: за каждого купленного бобра заплачено около полутора тысяч золотом. Сами понимаете, какая это сумма.

Начали мы с того, что построили загончики и рассадили ту­да наших иноземных питомцев. Тут же приступили и к отлову своих бобров. Решили — раз уж ставить опыт, так ставить как можно шире. За август и сентябрь отловили двадцать шесть бобров. Вот с этим поголовьем и начали работу по их разведению. Прежде всего возник вопрос: чем бобров кормить? Стали давать им разные ветки, осину, иву, болотную раститель­ность, пробовали даже рыбой кормить. Конечно, до нее ни один бобер и не дотронулся, так что от кормления рыбой мы тут же отказались. В общем, с питанием и содержанием бобров в клетках все быстро пошло на лад; бобры прижились у нас довольно легко.

Прожили они год, другой, отъелись; внешний вид у всех прекрасный, как будто бы все в порядке, а на самом деле ни­куда не годится — звери-то ведь не размножаются. В чем тут причина, не поймем. Вот с этой задачей пробились мы не один еще год.

Наконец решили организовать у клеток непрерывные на­блюдения за животными. А сделать это было совсем не легко. Бобр ведь ночной зверь — днем он в домике спит, а гуляет и кормится ночью. Попробуй-ка понаблюдай за ним. Электричества у нас тогда еще не было, пришлось над загончиками повесить керосиновые лампы. Первое время этот свет беспокоил зверей. Они, должно быть, никак не могли понять, что это та­кое: не то луна, не то звезды. Вылезут, бывало, из своих кону­рок, на задние лапы встанут и тянутся к лампам — любопытно им разглядеть их получше. Но постепенно все бобры к этому освещению привыкли, перестали обращать на него внимание и начали по ночам заниматься своими делами...

Вот бы вам когда нужно было сюда приехать!.. — неожидан­но улыбаясь, прервал свои рассказ Леонид Сергеевич. — Поглядели бы собственными глазами, что они только проделывали. Бывало, как выйдут на прогулку да как примутся за дела, такой шум, грохот поднимут — за километр слышно. Кто не знает — и не поймет, что такое по ночам на ферме творится: то ли строят что, то ли бочки пустые с места на место перека­тывают. А это, оказывается, наши бобры физкультурничают или просто балуются, кто их там разберет.

Бывало, как выйдут из домиков, напьются, выкупаются в корыте и давай развлекаться: один дверцы в клетке начинает трясти, другой перетаскивает с места на место осиновые поленья. Ему их для еды положили, а он старается одно на дру­гое пристроить. Приладит пирамидкой и сам на них лезет. Конечно, вся постройка сразу рухнет, он тоже на пол шлепнется. И вот ведь какой настырный! Привстанет, отряхнется и опять за свою городьбу принимается. Каждый бобр всю ночь по - своему развлекается. Шум, гам такой стоит, хоть затыкай уши и беги вон... А один бобр занятнее всех оказался — прямо хоть в цирк отдавай. Бывало, ухватит свою кормушку и толкает ее перед собой, как тележку. По всему загончику и ездит из угла в угол.

За ночь наши бобры наедятся, набалуются вдоволь, а под утро все по своим домикам разбредутся — спать до следующего вечера. Наблюдали мы за ними и удивлялись: все звери сытые, веселые, ручные стали, людей совсем не боятся — все бы, кажется, хорошо, а вот приплода нет и нет. В чем же тут дело?

Тогда попробовали мы одну пару вывести из помещения и содержать в более естественных условиях. Построили вольеру на самом берегу Усманки, туда пару бобров и посадили. Было это еще осенью 1933 года. И вот оказалось, что, несмотря на холодную зиму, бобры прекрасно перезимовали в открытой вольере. А весной, — помню, второго мая, — прибегает ко мне дежурный зверовод и сообщает новость, да еще какую! В бобрином домике кто-то пищит, должно быть, бобрята. Ну, мы, конечно, к вольере, слушаем — действительно, пищат. Очень хотелось открыть домик и посмотреть, но разве можно! Еще напугаешь мать, начнет волноваться, замнет детей, затаскает в зубах или кормить бросит.

Решили ждать. У домика установили круглосуточное дежур­ство. Отмечали по часам, что могли расслышать или увидеть. Ночью оба бобра, самец и самка, выходили из домика, ели корм и даже купались, потом опять забирались в свое жилище. Так мы всю ночь и продежурили. Но к утру писк бобрят стал слышаться почему-то реже, потом они совсем замолчали. Долго прождали мы, все прислушивались. А в домике тишина. Наконец решили — будь, что будет. Открыли крышку, глядим — в гнезде на подстилке два бобренка, и оба мертвые. Вынули их, рассмотрели хорошенько: уж очень малы, будто недоношенные какие-то.

Вы понимаете, как это нас всех огорчило? Все надежды, значит, задаром пропали. Единственное утешение оставалось в том, что мы получили в неволе первый приплод, хоть и совсем неудачный, а все же приплод.

С этих пор всех бобров мы перевели из закрытого помещения в наружные вольеры на берегу Усманки и устроили их так, чтобы наши звери жили возможно ближе к естественной обста­новке. Домики сделали из бревен, а выгул в каждой вольере заканчивался купальней в реке. Трудов и хлопот с переводом бобров на новое место жительства потратили немало, но зато они не пропали даром: на следующую весну одна из бобрих ро­дила двух бобрят, да еще каких!

При воспоминании об этом счастливом событии Леонид Сергеевич сразу заулыбался. Видно было, что и теперь, почти через двадцать лет, он вновь переживает что-то такое хорошее, чего не забудешь всю жизнь.

— Вы не поверите, какое это для всех нас было событие! Ведь решили самую главную задачу — получили в неволе у бобров нормальный, здоровый приплод. Значит, не пропали зря все старания, все бессонные ночи у клеток. А ночи-то бывали, ой, как нехороши, особенно зимою! На дворе вьюга, мороз, да и в помещении немногим теплее. Иной раз и керосину не хвата­ло. Лампа еле горит, темно, тоскливо, а ночь тянется, тянется, конца ей нет. И вот за все невзгоды, за все труды — награда.

В этот день на ферме был настоящий праздник. Куда ни пойдешь, кого ни послушаешь — вездетолько и разговору, чтоо бобрятах. А уж до чего они хороши были: толстые, мягенькие! Глаза сразу же приоткрыли, и зубы-резцы наметились. Правда, в первый день резцы были еще прикрыты тоненькой пленочкой, а уж на второй окончательно прорезались. Один бобренок родился бурый, а другойсовсем черненький. Бобриха-мать от них, помню, и не отходит, обнюхивает, облизывает и урчит как-то совсем по-особенному.

— А как же папаша-бобр к малышам отнесся? — спросил я.

— Он их не видел. Мы его еще задолго в отдельное поме­щение отсадили. Ведь у зверей, особенно в неволе, самец иной раз не очень-то жалует детей. Бывают случаи, даже загрызает их. Но на этот раз все обошлось вполне благополучно. Мы тор­жествовали победу... — Леонид Сергеевич на минуту задумал­ся. — Да, победу, — повторил он. — Но только далеко еще не полную. Ведь из всех бобров, которые жили тогда на ферме, принесла приплод только одна бобриха. Остальные почему-то не дали. Значит, что-то неладно в самом их содержании. Стали думать: в чем же недочет, что у нас не так, как в природе? И вот что решили. Первое — это разница в температуре. В при­роде бобровая хатка куда лучше утеплена, чем наш искусствен­ный домик. Значит, надо попробовать его утеплить, сделать из более толстых бревен. А второе — наверно, дело в кормлении. В природе бобры осенью отъедаются, а зимой им приходится в основном питаться теми запасами веток, которые они заготови­ли под воду еще с осени. А на моченой коре не очень разъешься...

Так обстоит дело в природе, а у нас на ферме как? Мы и лето и зиму своих бобров, бывало, как на убои кормим. Они у нас к весне совсем зажиреют, станут вялые, неподвижные. Мо­жет, в этом-то и причина, что они не размножаются? Не попро­бовать ли кормить их зимой значительно меньше?

Так все и сделали: утеплили домики, изменили кормовой режим. И что же вы думаете: на следующую весну все пять са­мок дали приплод! Родилось тринадцать бобрят, и все как на подбор, один лучше другого. Вот теперь это была уже полная победа. Теперь мы могли ответить на много вопросов, которые в науке были еще не решены.

Раньше, например, спорили о том, сколько времени носит бобрят беременная бобриха. Одни ученые говорили — сорок дней, другие — девяносто. А вот наши наблюдения показали, что у бобров беременность продолжается от ста трех до ста се­ми дней. И насчет внешнего вида бобрят тоже все было вы­яснено. Оказалось, что родятся они не голыми и не слепыми, как думали некоторые ученые, а в шерсти и с приоткрытыми глаз­ками, с намеченными резцами. Теперь на все эти спорные во­просы мы дали ясный и точный ответ. Но самое главное было, конечно, в том, что мы уже умели разводить в неволе этих ценных зверей. Вы понимаете, какие это открывало перспек­тивы?

— Конечно, понимаю, — ответил я. — Ну, а что же с боб­рятами дальше было?

— За бобрятами мы продолжали вести наблюдения. Внача­ле малыши вовсе не показывались из домика, и матери тоже чаще сидели с ними в гнезде. Выйдут, бывало, бобрихи, поедят, искупаются — и назад. Так прошло недели две. Потом бобрята стали понемножку вылезать наружу. Сперва матери беспокои­лись, загоняли малышей обратно в домик. Схватит зубами за шиворот и несет, а чтобы бобренок опять не выскочил, выход из домика стружками затыкает.

Бобры и на воле точно так же с детенышами поступают. Дело в том, что бобренок двух — трех недель еще очень мал и легок. В нем пуху больше, чем тела. Плавать он может отлич­но, а нырять не может, так и держится на поверхности, как поплавок. А вы сами понимаете, как это опасно. Тут его любая хищная птица схватить может. Вот, значит, бобриха-мать и не дает из гнезда вылезать бобрятам, пока они не окрепнут. И у нас на ферме то же самое было.

Но мало-помалу бобрята окрепли, подросли. Тогда и бобри­хи немного успокоились. Постепенно малыши начали выбирать­ся из домиков. Забавные приходилось видеть картины. Бывало, первая выходит бобриха, большая, толстая; выходит медленно, вперевалочку, а следом за ней детвора поспешает. И всесемейство направляется к водоему купаться.

А то как-то раз глядим, вылезает бобриха из домика, а бобренок у нее на хвосте, как на лопате, сидит. Так и выехал на прогулку.

Я живо представил себе эту картинку.

— Вот бы сфотографировать!

— Да, фотографировать у нас многое можно, — согласился Леонид Сергеевич. — Мы и сами наших бобрят не раз снимали. Росли они быстро. Вскоре начали, кроме материнского молока, и растительный корм есть: морковь, свеклу, конский щавель, клевер. Ну, конечно, и ветки осиновые. Это ведь для бобров самый обычный корм...Все лето и осень прожили бобрята со своими матерями. Стала приближаться зима. Мы с нетерпением ждали первого снега. Хотелось понаблюдать, как же бобря­та к нему отнесутся. И вот наконец снег пошел. Много сразу нападало, всю землю укрыло. В первый день бобрята струси­ли, даже боялись выходить из домиков. Выглянут, увидят, что кругом все бело, и назад. Верно, долго пришлось бы им так сидеть, но тут помогли бобрихи. Им-то ведь не впервой ходить по снегу. Ходят себе как ни в чем не бывало, вязнут по самое брюхо, а все же идут.

Помню, остановились мы как-то у одной вольеры и наблю­даем. Бобриха из домика вышла, глядь, и бобрята за ней; по­немножку, понемножку, и тоже следом за матерью по снегу побрели. Так и добрались до самого водоема.

Бобриха начала его ото льда очищать, льдины на берег вы­талкивать. Смотрим, и бобрята от матери не отстают: подгонят льдинку к самому берегу и ну ее передними лапами на сушу толкать.

Очень скоро бобрята со снегом и вовсе освоились. Бобры принялись лепить из него крытый коридор, пристраивать его ко входу в домик, чтобы туда ветер не задувал. Вот уж когда мы насмотрелись на их работу!

Для строительства они брали и снег, и льдины, и осиновые палки. Сперва обгрызут с них кору, а потом на постройку пу­стят. Воткнет, бывало, палку в снег, льдинку к ней привалит, а потом еще снегом все щели заделывает. Отличные тамбуры получались. И молодежь не хуже родителей работала.

Видим, бобрята наши совсем взрослые стали, приспособились к самостоятельной жизни; значит, матери им уже не нужны.

Тут мы решили старых бобрих отсадить в другие вольеры и опять соединить их с бобрами. Думали, это будет нетрудно сделать. Однако за полгода бобры друг от друга отвыкли и встретились не очень дружелюбно. Некоторые так сцепились — никак не растащишь. Пришлось даже особую перегонную клетку делать и их сперва туда сажать. Эта клетка у нас решеткой на две половины перегорожена. Вот бобры сначала через ре­шетку познакомятся, обнюхаются, а потом уж мы дверцу от­кроем и соединим их...

Леонид Сергеевич помолчал немного и добавил:

— Да, хлопот, возни было немало, пока научились как сле­дует управляться с бобрами! Зато, нужно правду сказать, и толк из этого получился: ведь на ферме — это не то что в при­роде, тут мы могли по желанию соединять в пары именно тех зверей, каких нам было нужно, выводить бобров с более тем­ным мехом, более крупных, с более спокойным характером. В общем, работа у нас развернулась вовсю, да только нена­долго.

— Почему же? — спросил я.

— Как почему? Наступил сорок первый год, воина. Ведь фашисты Воронеж брали, а оттуда до нас рукой подать. Вот и пришлось всю работу сворачивать. Директор приказал бобров, которые на ферме были, выпустить в речку, чтобы врагу не до­стались. Я в то время на фронте был, сам не видал, а рассказы­вают — открыли дверцы в вольерах, думали, что звери сейчас же выскочат в речку и уйдут, но получилось совсем иное: большинство бобров ни за что не хотели уходить. Выйдут из вольеры, поплавают в речке и назад спешат. А другие и вовсе даже из домика не выходят. Так и пришлось их насильно гнать.

Выгнали кое-как всех и дверцы в вольерах закрыли. Что тут только, говорят, поднялось! Вся река возле фермы так и кишит бобрами. Плавают около своих вольер, на решетку ка­рабкаются, хотят к себедомой пробраться.

В эти дни сотрудников в заповеднике мало осталось: какие мобилизованы, какие эвакуировались. На ферме работал только один старый зверовод, Степан Сергеевич. Он-то и выпускал в речку своих питомцев.

Подумайте, каково ему было тех самых зверей, которых он собственными руками выкормил, выходил, приручил, выгонять теперь с фермы! Выгонит, а они назад спешат, на берег выле­зают, следом за ним бегут.

Вот так и мучился Степан Сергеевич: каждый день с фермы бобров разгонял. Да только видит, все равно ничего из этого не получается, не уходят они.

А тем временем наши войска стали фашистов от города от­теснять. Тут в заповеднике решили снова ферму налаживать, открыли дверцы вольер, дали бобрам возможность домой вер­нуться. Но, конечно, далеко не все вернулись. Некоторые от места отбились, уплыли далеко, а другие уже одичали. Плава­ют около, а в вольеру идти не хотят.

Начал Степан Сергеевич их заманивать. В положенный час кормления придет на берег и примется ведрами греметь.

Глядь — один, другой, третий бобр плывут к нему и прямо на берег выходят. Степан Сергеевич накроет сеткой бобра — и в вольеру. Таким путем почти всех зверей собрал...

И снова начала жить наша ферма, — закончил свои рассказ Леонид Сергеевич. — Так и работаем по сей день, разводим бобров, изучаем их жизнь и пытаемся получить от них все, что можно взять от зверя, не убивая его.

— А что же, собственно, кроме ценной шкурки, молено по­лучить от бобра? — спросил я.

— А про пух-то вы забыли? — ответил Леонид Сергеевич.— Мы периодически вычесываем бобров и получаем от них чу­десный пух, мягкий, теплый. Из него приготовляются лучшие сорта фетра. Ну, а кроме пуха, наши звери дают нам еще «боб­ровую струю». Это такое пахучее вещество, которое бобр вы­деляет из особых желез. Путешествует он по своим подводным владениям, постоянно пролезает там между корнями, между разными корягами. Зверь трется о них брюшком и как бы сма­зывает выделившейся струей. Биологический смысл таких «душистых заметок», очевидно, в том, чтобы дать знать другим бобрам, что этот участок водоема уже занят. Мы же на ферме решили попытаться собирать бобровую струю. Для этого при выходе из домика в водоем мы устанавливаем особый прибор­чик: твердую металлическую щетку, а под нейнебольшой со­суд. Бобр, путешествуя из домика в водоем и обратно, неволь­но трется о твердую щетку и оставляет на ней некоторое количество струи, которая потом стекает в стоящий ниже сосуд.

— А зачем же нужна бобровая струя?

— Она главным образом употребляется в парфюмерии, — ответил Леонид Сергеевич. — Ее прибавляют в дорогие сорта духов, но не для улучшения запаха, а для того, чтобы придать ему большую стойкость, чтобы он дольше не выдыхался... Вот так мы и используем наших питомцев. Ну, а кроме того, мы рас­селяем бобров, передаем отловленных зверей в другие заповед­ники, заказники, в охотничьи хозяйства. За все время существо­вания нашего заповедника мы отловили и передали в различ­ные уголки Союза и зарубежных стран сотни бобров.

Теперь наши бобры широко расселились в лесных водоемах и в Средней полосе и на Севере. Почти всюду они отлично прижились, нормально приносят потомство. А в некоторых местах бобров уже развелось так много, что встает вопрос об их частичном отлове и переселении в новые водоемы. Так постепенно мы все шире и шире расселяем наших бобров. Уже скоро можно будет начать добывать их не только для расселения, но и на шкурки.

Директор встал, приподнял крышку ящика, стоявшего возле его стола, и вынул оттуда чудесную бобровую шкуру:

— Видите, какой красавец!

— Но ведь вы же сказали, что не убиваете ваших бобров?

— Систематически не бьем, только очень немного — для экспериментальной работы. Кроме того, ведь бобры иногда гиб­нут при отлове и у нас на ферме. Куда же девать их шкуры? Они тоже попадают к нам в лабораторию и в музей.

Леонид Сергеевич вынул из ящика еще одну бобровую шкуру.

— Сравните-ка, — сказал он. — Мех на первой очень плотный, жестковатый, блестящий, а на второй — совсем мягкий, как коричневый плюш. У этой, второй, шкуры вся жесткая ость выщипана, оставлена одна подпушь. А первая шкурка нещипаная, мех здесь таков, какой он и есть в природе. Вот и по­лучились два сорта бобрового меха: мягкий, бархатистый, как у выхухоли, и плотный, более жесткий — натуральныйбобровый. Покупайте на шапку, на воротник любой, какойтолько понравится, — улыбаясь, закончил директор.

Я поблагодарил его за интересные сведения о бобрах и по­шел знакомиться с фермой.


Охрана, охота, воспроизведение животных
При перепечати инфо с sk.kg гиперссылка на источник обязательна. Яндекс.Метрика