Охрана, воспроизведение и охота на птиц и животных нашей природы




Охрана, воспроизведение и охота на птиц и животных нашей природы

У четвероногих строителей. На реке Усманке

В Воронежский заповедник я приехал в середине лета. Сойдя с поезда на станции Графской, я отправился туда пеш­ком. Идти пришлось всего километра три. Дорога вела чудесным сосновым бором.

А вот и управление заповедника. На поляне среди зелени деревьев белеет красивое каменное здание. Рядом — еще не­сколько таких же высоких зданий; а за ними по всей поляне расположились одноэтажные деревянные домики, вроде не­большого дачного поселка.

С чего же начать знакомство с работой заповедника? Я решил, что лучше всего начать с того же, с чего начинали и сами сотрудники заповедника, когда впервые попали в эти места. Поэтому я нарочно не стал сразу знакомиться с клеточным содержанием животных на ферме, а на следующий же день поехал к наблюдателю и вместе с ним отправился осмат­ривать поселение бобров на речке Усманке.

Речка Усманка небольшая, узкая, но глубокая. Течет она среди леса. Берега ее густо заросли кустарником. Старые, развесистые деревья склонились к воде. Год за годом вода подмывает их корни; некоторые столетние великаны не выдер­жали этого и рухнули в речку, образовав коряжистые завалы. А местами река почти сплошь поросла тростником, камышом и другими болотными растениями. Русло совершенно теряется

В них. В таких местах трудно пробраться даже на узком и очень легком челне. Но вот густые болотные заросли кончают­ся, и мы выплываем в глубокий, тихий омут. Вода совершенно неподвижная, она кажется черной с зеленоватым блестящим отливом. И на ней, будто на черном отполированном мраморе, ярко белеют цветы кувшинок.

Когда мы подплыли к ним совсем близко, раздался силь­ный всплеск. Плавающие цветы и листья кувшинок закача­лись от неожиданного волнения. Это всплеснулась и ушла з глубину затаившаяся у самой поверхности старая щука. Щуки в Усманке очень крупные, до двадцати и более кило­граммов.

Мои спутник рассказывает, что такие гиганты не разгу­ливают по всей реке где угодно, а придерживаются определен­ных омутов.

Редко посчастливится рыбаку выловить подобную рыбину. Чаще всего, попавшись на удочку, она рвет даже очень проч­ную леску, разгибает или ломает крючок и уходит, а у рыба­ка только и остается, что горечь разочарования да бесконеч­ные рассказы о чуть-чуть не сбывшемся счастье.

Но как-то раз такую «пудовую» щуку все-таки поймали. Это было настоящее речное чудовище, с огромной зубастой пастью, в которой свободно мог поместиться целый арбуз.

В желудке щуки оказался проглоченный бобренок.

Я слушаю рассказ моего проводника и поглядываю по сто­ронам. За омутом речка делает крутую излучину, потом со­всем пропадает под низко нависшими кустами и вновь расши­ряется в небольшой бочажок. Берега здесь крутые, с глубо­кими подмоинами. Если заглянуть в глубину, из-под берегов высовываются, как черные щупальцы, подмытые водой корни деревьев. Среди этих корней плавают или неподвижно стоят, подкарауливая мелких рыбешек, полосатые крутоспинные окуни.

Мои спутник указывает на толстое дерево, склонившееся к самой воде.

— Вот под этим деревом бобровая нора, — говорит он.

Я наклоняюсь через борт, пытаюсь разглядеть нору, но ничего не вижу, кроме илистого дна, подмытых и переплетенных корней водорослей.

— Сейчас не увидите, — говорит проводник. — А осенью, когда растительность на дно осядет, тогда можно разглядеть вход в нору и подходную тропу на дне. Здесь много нор, всюду по берегам нарыты.

— А где же плотины и хатки? — спрашиваю я.

— В таких местах бобры хаток не строят и речку не запру­живают. Ни к чему это, и так глубоко. В глубокой реке, да ещеесли берега крутые, бобру самое житье в норе. Ну, а уж если вода мелковата да берега низкие, болотистые, хочешь не хо­чешь, приходится речку прудить и хатку строить. Сейчас сами увидите. Тут недалеко ручей в речку впадает. Пойдем вверх по нему — там и плотины и хатки настроены, все посмотрите.

— А зачем же тогда бобры на мелких ручьях живут, если в речке удобнее?

— Жилплощади всем не хватает, — объяснил проводник. — Как подрастет в бобровой семье молодняк, исполнится ему два года, тут старики бобры и начнут молодежь от себя отгонять, отпугивать: пора, мол, врозь расходиться. Вот постепенно боб­рята и отобьются от родителей, начнут по реке плавать для жилья место себе искать. А найти его не так-то просто. У каждой старой семьи свои участок возле норы имеется. На этот уча­сток и заплывать не думай — хозяева так накинутся, что толь­ко успевай ноги унести. Расплывется молодежь кто куда — и по речке и по ручьям, а то и просто по земле в пешее путешествие отправится. Мы частенько таких путешественников в лесу ловили, иной раз километра за два от речки. Этим манером бобры и в другие водоемы заходят. Сойдутся два таких бродя­чих зверя — бобр с бобрихой, — облюбуют себе незанятое местечко на рекеили на ключе и примутся жилище устраивать. Местечко бобрам надо с толком выбирать — чтобы кругом осинник был, тальник, ольховник; особенно осиновая кора. Для бобров это первое угощение. Вот, значит, молодой парочке и надо себе жительство поудобнее выбирать. От родителей отобьются, а на следующий год, глядишь, своим домком обза­велись. Где много бобров, там всякий лесной ручеек ими обжит.

Мы подчалили лодку к берегу, у самого впадения в реку небольшого лесно­го ручья, и пошли по нему вверх.

Сперва мы с трудом пробирались сквозь гу­стые кусты лозняка, а по­том вышли в осинник.

Я сразу заметил, что он сильно «порублен». Одни деревья валялись на земле, другие, падая, зацепились за сучья соседей, да так и повисли на них.

Я глядел на «порублен­ный», беспорядочно сва­ленный лес и просто не мог поверить, что все это сделали не люди, воору­женные пилами и топора­ми, а изгрызли зубами удивительные лесные звери.

Некоторые сваленные деревья были толстые, до полуметра в диаметре. Но больше всего валялось мо­лодого осинника.

— Сколько же бобров на таком участке тру­дится?

— Одна семья. Зверей пять, а то и побольше.

— Как же они рабо­тают? Каждый в отдельности или вместе?

— Как когда, — ответил наблюдатель. — Да чего вам все рассказывать! Покарау­лите ночь — сами увидите. Теперь светло, луна. Только сидеть тихонько надо, не шуметь, иначе враз уйдут.

Я решил больше ни о чем не расспрашивать. Действительно, если погода позволит, сегодня же постараюсь увидеть все сам.

А пока что мы пошли осматривать плотины и хатки.

Я и раньше, конечно, читал и слышал рассказы об этих сооружениях. Теперь же представлялся случаи взглянуть на них собственными глазами.

Мы подошли к берегу ручья. Но в этом месте был, собствен­но, не ручей, а небольшой прудик, метров пятидесяти — шестидесяти шириной. Его сдерживала бобровая плотина. Она очень напоминала собою запруду, какую делают летом на ручьях ребятишки. Плотина была сделана из осиновых обруб­ков, палок и сучьев, беспорядочно наваленных поперек течения ручья и по сторонам от него, где плотина сдерживала разлив­шуюся воду. Палки и сучья были надежно замазаны и скрепле­ны илом и грязью. В общем, плотина оказалась настолько крепка, что мы свободно перешли по ней на другой берег. Только в одном месте я как-то неловко оступился и продавил запру­ду. В пролом потекла вода.

— Ничего, они ночью починят, — успокоил меня мои спут­ник.

Осмотрев бобровое сооружение, я увидел, что выше по течению ручья находилась вторая такая же плотина и дальше третья. Они располагались одна за другой. Видимо, бобры действительно полностью освоили этот небольшой лесной водоем. Прельщало их тут, очевидно, обилие корма: кругом по болоти­стым берегам рос сплошной осинник. В некоторых местах он уже был сильно «порублен».

— А вон их хатка, — указал мне проводник.

Вдали, посреди болота, вернее посреди разлива ручья, обра­зованного бобровой плотиной, виднелась большая куча палок и хвороста.

Пробраться к бобровой хатке оказалось нелегко: кругом вода и болотная топь. Приходилось перебираться от дерева кдереву, с кочки на кочку. И все же во многих местах нужно было брести по колено и выше в воде.

Наконец мы добрались до самой хатки. Она располагалась среди болота на островке земли, скрепленном густо разрос­шимися и переплетенными между собою корнями ольхи.

Бобровая хатка и вблизи представляла собою кучу осиновых обрубков, сучьев и веток, залепленных грязью и илом. Ни входа, ни выхода наружу из хатки не было видно.

— Вот их проход, — указал проводник на глубокий проток воды, который выходил откуда-то снизу, из-под хатки, и тут же исчезал среди болотных зарослей. — У них не один ход, а несколько, и все в речку. Как только услышат, что кто-то под­ходит к ним, сразу в реку уйдут, и не приметишь.

Я обошел вокруг бобровой хатки:

— Не очень-то хороша. Я думал, они лучше строят.

— Да это только снаружи так кажется, — ответил мои спутник, — а внутри у них хоромы знатные. Помещение про­сторное, чистота, порядок. В хате иной раз не одна горница, а две, а то и три — одна над другой.

— Вроде двух - или трехэтажного дома? — спросил я.

— Похоже на то. Если вода низкая, они в нижней горнице проживают, а случится паводок, вода поднялась, они в верхние этажи переселяются. Внутри у них очень хорошо: постель на­стлана мягкая; как на пружинном матраце спят.

— То есть как на пружинном?

— Очень даже хитро устроено, — усмехнулся мой спут­ник. — Затащат бобры в хату осиновый обрубочек, кору обгрызут, съедят, а самб дерево на тоненькие стружки разделают — белые, чистенькие. Этими стружками все гнездо устлано. Вот и получается постелька мягкая, пружинистая и всегда сухая. Бобры хоть и на болоте живут и, почитай, полжизни в воде проводят, а сырости в гнезде не любят. Вынырнет в хатку из водоема и никогда мокрый на постель не полезет: сперва сядет у входа, шкурку лапками отожмет хорошенько, отряхнет­ся, тогда уж и на покои отправляется.

— А зимой им, наверно, туго приходится? — спросил я.

— Конечно, не сладко. Как только водоем покроется толстым льдом, их там в воде и прикроет, будто крышкой, — из-подо льда трудно выбраться. Вот и сидят, почитай, всю зиму в своей хатке, света белого не видят. А если проголодаются — вынырнут из хатки прямо в воду и плывут подо льдом к берегу, где у них еда заготовлена.

— Какая еда?

— Да разные сучья, ветки, больше всего осиновые. Бобры еще с осени начинают к зиме запасы готовить: валят осинник и таскают его в воду, под берег. Взрослый бобр на зиму себе несколько кубометров заготовит. Зимой ему приходится одной моченой корой пробавляться. Вытащит из-под берега ветку и плывет с нею подо льдом в свою хатку; приволочет, тогда уже есть начинает. Всю зиму бобры либо в хатке, либо в водоеме находятся. Зато как потеплеет немножко, подтает лед, бобры сразу из-под него повылезут. Тут у них игры и начинаются. Ночью выберутся на лед — и давай баловаться. Бобр вокруг бобрихи так и увивается, поглядеть — умора! Сам неуклюжий, толстый, будто кулек с мякиной, а уж так бодрится, иной раз даже подпрыгивает. Или оба поднимутся на дыбочки и ну бо­роться, кто кого осилит. Сами борются, а сами охают, стонут. Если в эту пору да при луне затаиться где-нибудь возле речки — такого насмотришься, что и уходить неохота. Уж больно они потешные! Поиграют, повозятся — и опять под лед, в хат­ку к себе. А то иной раз отправятся по снегу в лес — значит, охота им свежей коры поесть, моченая-то, видать, за зиму надоела.

— А когда же бобрята у них родятся?

— Это ужевесной, в конце апреля или в начале мая. У молодых-то, по первому разу, чаще два бобренка бывает. А у тех, что постарше, всегда по два и по три.

— А в этой хатке, как вы думаете, есть бобрята?

— Не думаю, а наверное знаю: два бобренка имеются. Они уже большие: плавают, ныряют, от родителей ни в чем не от­стают.

Теперь, летом, им всюду схорониться можно. Вишь, какие заросли, какая гущина! Разве увидишь их? Только ночью на кормежке и можно подкараулить.


Охрана, охота, воспроизведение животных
При перепечати инфо с sk.kg гиперссылка на источник обязательна. Яндекс.Метрика